Между смертью и смертью - Юрий Юрьевич Соколов

— А чего ради тогда звонили под ухом у нас?

— Ладно, про Бирбагские лагеря я неудачно ляпнул. Но и по соседству с нами мог заночевать какой-то другой отряд. Для которого бой часов был еще громче.

Элиаса так и подмывало что-то возразить, однако он решил не затевать споров перед сном. Разговоры у других костров тоже понемногу стихали. Я встал часовым в первую смену, как мне выпало по жребию. Призраки не появлялись. Никакая другая нечисть покой лагеря тоже не тревожила. Уставая смотреть по сторонам, я поглядывал на усыпанное звездами небо. Оно было гораздо красивее земного. И не имело с ним ничего общего, поскольку звезды здесь похожи на библейские: это просто светильники на тверди небесной, предназначенные для ночной иллюминации, знамений и чудес. Когда делать нечего, любоваться ими можно хоть до бесконечности. И заодно отслеживать опасности сверху. Что в Экситиуме особенно полезно.

Сдав дежурство, я забрался под свой навес. И почему-то долго не мог уснуть, а заснув наконец, почти тут же проснулся. Со странным чувством нависшей тяжелой угрозы, равной которой надо мной никогда не висело. И одновременно с убежденностью, что мне ничего не угрожает.

Как такое может быть, Ваня? Тебе к психиатру не пора? Не тужи, что психиатров поблизости нет. Есть лекари, способные их заменить.

Я нащупал на шее «Львиное сердце», с которым тоже явно был непорядок. И правда! Одна половина его была обжигающе горяча. Вторая — столь же ненормально холодна.

Нет, мне не пора к психиатру. Просто что-то новенькое у нас на повестке. Такое, чего раньше не случалось.

Я выбрался наружу, осмотрелся. Спокойно все, только небо закрыли тучи. Люцифер мирно дремал, свесив голову к земле. По-видимому, ничто его не тревожило, а ведь чутье у моего коняги отменное. Весточка прикорнула на передней луке седла, спрятав голову под крыло, и кошмары ее вроде тоже не мучили.

В чем же дело? Что происходит со мной? А самое главное — что творится с талисманом? Он уже приходил в норму, но ведь что-то его активировало. Да еще таким странным образом.

Я сделал несколько шагов от навеса, и еще несколько, в другом направлении, чтобы увидеть всех дозорных. Они стояли на местах. Все живы. Все на страже. Только…

Только как-то слишком неподвижно они стоят. Будто вкопанные по периметру столбы. Это ненормально.

Я подошел к одному — да, не ошибся. Спит, сукин сын! Остальные тоже. Про воинов и магов в палатках и речи нет — все дрыхнут как алкаши после попойки. Лагерь беззащитен. Но в то же время никто не нападает на него. И даже признаков никаких присутствия поблизости враждебных существ и подготовки атаки.

Кажется, один я с этим не разберусь. И глупо быть в такой ситуации одному. Надо хоть кого-нибудь поднять! Я растолкал Росси. И в двух словах объяснил, что произошло. Не дожидаясь, пока мозги у кастера прогреются до способности думать, пнул Элиаса. Он тоже включился в действительность не сразу, как и положено безмятежно почивавшему человеку. И уже вместе мы кинулись будить остальных. Сделали перекличку. Все оказались на месте, кроме мага по имени Гетт. Пропал не только он, но и его конь. И палатка исчезла.

Лучшие следопыты из воинов тщательно изучили каждую пядь земли в лагере. Оставшиеся у нас кастеры сделали то же самое. Те и другие пришли к выводу, что на территории внутри магического круга никто из посторонних не появлялся. Гетта не похитили. Да и зачем похитителям его палатка понадобилась бы? Он сам ее собрал, вскочил в седло и уехал. Мимо спящих уже беспробудно часовых, — а прочих вовсе не приходилось опасаться. Его уровень не предполагал способностей, достаточных для того, чтобы разом отправить в отключку весь наш отряд вместе с дозорными. Особенно учитывая пестрый расовый состав команды, что потребовало бы от любого кастующего дополнительных усилий. Гетт был гоблином. А остальные — кто кем.

— Значит, ему содействовали, — задумчиво пробормотал Росси. — И раз Гетт темный, ясно, откуда была поддержка.

Среди присутствующих тут же разгорелась дискуссия на тему: можно ли вообще доверять темным, и особенно здесь, в Экситиуме. Одни считали, что нельзя ни при каких условиях. Другие — что вполне, и приводили в подтверждение положительные примеры. Третьи придерживались нейтральных взглядов. Их было больше всех — они и победили, дружно призвав прочих закрыть бесполезное обсуждение и впредь вечных вопросов не касаться.

— Ничего не понимаю! — сердито воскликнул Элиас, когда гомон смолк. — Нам причинить зло не хотели — иначе уже никого не было бы в живых. Но тогда зачем это представление? Гетт мог покинуть нас в любое время, и никто не стал бы выпытывать, почему он так решил и куда направляется. Любой может нас покинуть! Мы собрались вместе ради большей безопасности в пути. Всего лишь. Для какой цели кому-то обставлять свой уход как побег? Это выглядит глупо!

— Именно что выглядит, — сказал Росси. — Но не потому, что глупо в самом деле. А из-за нашего невежества. Несомненно, в произошедшем есть смысл. И да помогут нам боги постичь его раньше, чем случится предвозвещенное Безумным Часовщиком. Теперь я уверен, что полночь пробило для нас.

— Так, может, заодно подскажешь, господин умник, что нам теперь предпринять?

— А чего ты на меня-то взъелся? Я, по-твоему, с Часовщиком дружу, и специально попросил его дать для нас концерт? Или Гетта знал лучше других и предвидел, что он сбежит сегодня?

Элиаса отповедь Росси слегка охладила.

— Ладно, не гневайся на вздорного склочника, — сказал он. — И я на тебя не стану. Ты тоже бываешь вздорным. Вспомни, что я прощал тебе, и прости мне.

Росси буркнул что-то вроде: «Замяли». И мир между командиром и лучшим магом отряда был восстановлен.

— Кстати, Гетта никто не знал хорошо, — заметил один из воинов. — Даже те, кто с ним из одного стана. Я, например. Мы многажды на зачистки ходили вместе, и он ни разу не подвел. Но не скажу, что я знал его. Дружбы он ни с кем не водил. Замкнут был очень.

Говорившего поддержали. Да, брат, правду глаголешь. Не прославился Гетт открытостью.

Я решил вмешаться:

— Если хотите знать мое мнение, Гетта предупредили, что нам скоро кранты. Вот прям очень скоро. И дали понять, что он не обязан делить печальную