Сьюзен (Сюзанн) Коллинз - Рождение огня

— Ты что-то нарисовал, а? Картину, точно!

— Ты её видела? — спрашивает Пит.

— Нет. Но они умаялись, пытаясь от неё избавиться.

— Да это обычная процедура. Ни один трибут не должен знать, что сделал другой, — отмахивается Эффи. — Так что ты нарисовал, Питер? — От умиления взор её затуманивается слезами. — Неужели ты нарисовал Кэтнисс?

— Да с чего ему рисовать меня, Эффи? — немного раздосадованно спрашиваю я.

— Чтобы показать, что он сделает всё, чтобы защитить тебя. По крайней мере, все мы здесь, в Капитолии, этого ожидаем. Разве он не пошёл добровольцем, лишь бы быть рядом с тобой? — Эффи произносит свою тираду таким убеждённым тоном, словно это всё козе понятно.

— Вообще-то, я нарисовал Руту, — тихо говорит Пит. — Нарисовал такой, какая она стала после того, как Кэтнисс покрыла её тело цветами.

За столом воцаряется долгое молчание, пока все мы перевариваем услышанное.

— И чего же ты этим хотел добиться? — нарочито спокойным тоном интересуется Хеймитч.

— Я и сам не уверен... Наверно, хотелось, чтобы они почувствовали хотя бы самый слабый укол ответственности за случившееся, — бормочет Пит, — за то, что убили этого ребёнка...

— Это ужасно! — Похоже, что ещё чуть-чуть — и Эффи ударится в слёзы. — Питер, это запрещено! Нельзя даже думать о таком! На вас с Кэтнисс только навалится ещё больше неприятностей!

— Вот тут я с Эффи абсолютно согласен! — рявкает Хеймитч. Порция и Цинна хранят молчание, но их лица задумчивы и очень серьёзны. Конечно, они все правы. И хотя я тоже сильно встревожена, но то, что он сделал — изумительно!

— Думаю, что это не совсем подходящий момент для рассказа о том, что сотворила я, — говорю, — ну, да ладно. Я одному манекену затянула на шее верёвочную петлю, потом подвесила его на перекладине и написала на нём имя — Сенека Крейн.

Нужный эффект достигнут. После мгновения замешательства всё скопившееся в комнате негодование и осуждение лавиной обрушивается на меня.

— Ты... повесила... Сенеку Крейна? — запинается Цинна.

— Ну да. Демонстрировала им, как ловко я умею завязывать петли, а он просто под руку попался... в конце упражнения.

— О Кэтнисс! — приглушённо вскрикивает Эффи. — Да откуда тебе вообще об этом известно?

— А что, это великая тайна? Судя по действиям президента, это вовсе не так. Даже наоборот, ему, кажется, не терпелось довести до меня этот факт, — говорю я. Эффи вылетает из-за стола, прижимая к лицу салфетку. — Ну вот, расстроила Эффи. Эх, надо было соврать и наплести, что, мол, пустила десяток-другой стрел.

— Можно подумать, мы с тобой сговорились! — замечает Пит, едва заметно улыбаясь мне.

— А что, это не так? — спрашивает Порция. Она опускает веки и пальцами крепко массирует их, как будто её глаза разболелись от яркого света.

— Нет, — мотаю я головой, глядя на Пита с непривычным чувством признательности. — Ни я, ни Пит даже не знали, что собираемся делать, до того как вошли в зал.

— И ещё, Хеймитч, — говорит Пит, — мы решили, что у нас достаточно союзников и других не надо.

— Вот и прекрасно. Тогда я не буду считать себя ответственным за то, что вы, по вашей непроходимой глупости, начнёте одного за другим гробить моих друзей, — отвечает Хеймитч.

— Мы тоже так подумали, — огрызаюсь я.

Обед заканчивается в молчании, но когда мы поднимаемся и идём в гостиную, Цинна кладёт руки мне на плечи и крепко пожимает их.

— Да ладно тебе злиться, пошли посмотрим, кто сколько получил за приватный показ, — говорит он.

Эффи с покрасневшими глазами присоединяется к нашей компании у телевизора. На экране появляются лица трибутов, дистрикт за дистриктом, под ними мигающими цифрами высвечивается количество полученных ими баллов. От одного до двенадцати. Как и следовало ожидать, Кашмир, Рубин, Брут, Энобария и Дельф получают высокие баллы. Остальные — от середины и ниже.

— Интересно, они кому-нибудь когда-нибудь влепили нуль? — спрашиваю я.

— Нет, но всё когда-нибудь случается в первый раз, — «утешает» меня Цинна.

И оказывается прав. Потому что когда мы с Питом каждый получаем по двенадцати, в истории Голодных игр это происходит впервые. Но праздновать столь выдающееся событие нам как-то неохота.

— Почему они так поступили? — недоумеваю я. — Зачем?

— Затем, чтобы другие сразу поняли, кого надо убирать первым, — отрезает Хеймитч. — Пошли вон по кроватям. Глаза б мои на вас не смотрели.

Пит молча провожает меня до двери в мою комнату, но как раз перед тем, как он собирается пожелать мне спокойной ночи, я обхватываю его руками и прячу лицо у него на груди. Он смыкает руки у меня за спиной и прижимается щекой к моим волосам.

— Прости, я, кажется, сделала всё только хуже, — шепчу я.

— После меня уже ничего не могло быть хуже. А кстати, почему ты это сделала?

— Не знаю. Чтобы показать им, что я — не просто пешка в их Играх?

Он издаёт короткий смешок: наверняка вспомнил вечер накануне начала прошлогодних Игр. Мы были на крыше — никто из нас не был в состоянии уснуть. Вот тогда Питер и сказал что-то вроде того, что только что произнесла я. Но в то время до меня смысл его слов не дошёл. Теперь я его понимаю.

— Я тоже! — отвечает он. — И я не говорю, что не попытаюсь... в смысле, вернуть тебя домой... но уж если быть до конца честным...

— Если быть до конца честным, ты думаешь, что президент дал им прямое распоряжение сделать всё, чтобы не выпустить нас с арены живыми, — заканчиваю я за него.

— Да, это приходило мне в голову, — признаётся Пит.

Мне тоже. Причём много раз. Но даже зная, что я никогда не выберусь с арены живой, я по-прежнему питаю надежду, что это удастся Питу. В конце концов, это же не он вытащил те ягоды, а я. Никто и никогда не сомневался в том, что Пит ослушался Капитолия из любви. Так что, может, президент Сноу всё-таки предпочтёт сохранить ему жизнь, зная, что она тогда станет непрекращающимся мучением для сломленного и израненного душой Пита? Так сказать, в назидание другим?

— Но даже если мы оба погибнем, все будут знать, что мы не сдались без боя, ведь так? — спрашивает Пит.

— Да, все будут знать, — эхом вторю я.

И в первый раз за всё время я перестаю думать о происходящем как о своей личной трагедии, осознание которой мучило меня с того момента, когда были объявлены Триумфальные игры. Вспоминаю убитого старика из Дистрикта 11, и Бонни с Сатин, и слухи о восстаниях... Да, все до последнего в каждом дистрикте затаят дыхание, следя за тем, как я буду действовать в условиях заранее вынесенного мне смертного приговора — этого последнего средства принуждения, оставшегося у президента Сноу. Люди будут искать признаки того, что их борьба была не напрасна. Если я смогу ясно дать понять, что не смирюсь никогда, буду бороться до самого конца, Капитолий уничтожит меня... но не мой дух. Да есть ли лучший способ подарить надежду восставшим?