Пешка бронзового века - ИМП
К вечеру этого дня она вернулась к пещере с пустыми руками и охрипшим от крика голосом. Дух, завидев её, ничего не спросил — просто оглядел своим обычным внимательным взглядом, в котором она, впрочем, заметила интерес, или ей лишь показалось?
— Не нашлась? — спросил он Солу, немало её удивив в очередной раз, после чего продолжил заниматься своими делами. То ли переживал, то ли пропажа Малки давно перестала быть для него вопросом, требующим внимания, — она откровенно не понимала.
* * *
К новому дню страх окончательно вытеснил надежду, и Сола начала обходить окрестности по-настоящему — не короткими вылазками, а долгими, изматывающими кругами, держа ориентир по солнцу и горе, каждый раз чуть шире прежнего, забирая всё дальше от знакомых троп. Она не умела читать следы так, как умеют охотники. Она не различала свежий отпечаток от старого, не понимала, куда указывает примятая трава или сломанная ветка, не знала, что означает сорванная паутина поперёк тропы или потревоженный муравейник. Всё, что у неё было, — это собственные ноги, голос и упрямство, которого хватило бы на десятерых, выкованное годами бесправия, когда сдаться было равносильно смерти.
Она звала Малку, пока голос не начал садиться до хрипоты. Всматривалась в каждую тень под деревьями, в каждый бурый ком палой листвы. Один раз приняла упавший ствол, оплетённый мхом, за лежащее тело и после долго не могла унять колотящееся сердце, стоя над обманувшей её гнилушкой.
К концу очередного дня ноги гудели от усталости, ступни и щиколотки ныли, усеянные мелкими порезами от колючего кустарника, а голос сел настолько, что кричать она могла уже только хриплым шёпотом. Есть не хотелось, но Сола заставляла себя, — потому что понимала: свались она от голода посреди леса, и уже её искать станет просто некому. Нет, она могла тешить себя мыслями, что вот её дух точно станет искать, но умом понимала — нет, не станет он этого делать. Как не стал искать Малку.
Так, обходя дальние распадки — те, куда прежде не рисковала заходить, побаиваясь густой растительности, способной скрыть крупного зверя или человека, — в узкой лощине у подножия каменистого склона ветер принёс запах.
Сола знала этот запах. Слишком хорошо знала — ей не раз приходилось копаться в гнилостных остатках в поисках пригодной пищи, брошенной родичами Малки ей, словно животному. Тяжёлый, сладковатый дух, от которого сводит скулы и к горлу подкатывает тошнота, дух, который ни с чем не спутаешь, даже если очень захочешь.
Она пошла на него, хотя каждая клеточка тела кричала этого не делать, развернуться и бежать в другую сторону.
Туша лежала в невысокой траве на дне лощины, уже начавшая раздуваться, облепленная жирными чёрными мухами, часть шкуры содрана падальщиками, часть обнажившихся костей уже белела на солнце. Лось, или лосиха — Сола не сразу смогла разглядеть это за разложением и работой зверья, но узнала очертания черепа, изгиб длинной шеи, остатки некогда стройных ног.
Она заставила себя подойти ближе, закрыв нос отрезом шкуры, хотя запах всё равно проникал, липкий и удушливый.
В боку и в шее торчали стрелы. Все с одинаковым, чёрным оперением — не тем светло-серым, что она видела у Малки.
Ни одной такой стрелы поблизости не было — ни в туше, ни в примятой траве вокруг, ни дальше, у кромки кустарника, куда Сола заставила себя дойти и осмотреться. Хотя нет — одну она всё же потом нашла: та сиротливо торчала из основания огромной сосны, и вот её оперение было знакомым.
Она обошла тушу медленно, вглядываясь в истоптанную землю вокруг, хотя не могла бы с уверенностью сказать, что именно ищет и что означал бы тот или иной след, будь он ей виден по-настоящему, как видел бы его знающий охотник. Земля здесь была истоптана — не слишком сильно, для одной охотницы вполне подходило бы, — но Солу смутили незнакомые стрелы. Тут явно были люди. Чужие люди, и, похоже, Малка была здесь. А ещё её смутил тот факт, что убитое животное просто было брошено. Ни один охотник так не поступил бы, в этом она была уверена. Если только дичью была вовсе не эта лосиха…
Затем она увидела шнурок.
Он лежал в траве в нескольких шагах от туши, наполовину скрытый в стеблях, — тонкий, потемневший от времени ремешок с высохшей заячьей лапкой на конце. Сола сразу узнала его: первый охотничий трофей Малки, тот самый, который девчонка носила на шее с нескрываемой гордостью, никогда не снимая, даже когда лапка стала пахнуть не самым приятным образом, — для Малки это была её гордость, её личный амулет.
Шнурок был разорван, а не развязан или снят. А рядом, на широких листьях малины, виднелись засохшие капельки крови — слишком далёкие от туши животного, чтобы принадлежать лосю.
Сола опустилась на колени, подняла его дрожащими пальцами, и внутри у неё что-то оборвалось окончательно, так же резко и бесповоротно, как этот тонкий кожаный ремешок.
Кто схватил Малку — она не знала.
Шурахи? Но был ли этот лес их землёй, простиралась ли их власть так далеко от предгорий, Сола не могла сказать наверняка — она никогда не видела их владений своими глазами, знала о них только с чужих слов. Она вспомнила слова старого охотника Грома, донёсшиеся до неё сквозь пелену неприятных воспоминаний: падение звезды видели многие роды, — сказал тогда Гром на поляне, споря с Ведой, — и не один только их род не побоится прийти и взять то, что упало с неба.
Может, это были шурахи. Может, чужой род, привлечённый тем же небесным копьём, что привело сюда их самих. Может, кто-то ещё, о ком Сола вообще ничего не знала и никогда не узнает.
Она понимала одно: их было несколько, они были вооружены одинаковым оружием, и не звери оставили в лосиной туше эти стрелы, не звери вытоптали землю вокруг такими широкими, беспорядочными кругами.
Малки нигде не было — ни рядом, ни дальше, сколько бы Сола ни вглядывалась в кусты и распадки, обходя лощину снова и снова, пока солнце не начало