Александр Маркьянов - У кладезя бездны. Часть 3
Перед лицом распада страны — австро-венгерская знать, скрипя зубами, вручила трон Максимилиану, незаконному сыну Франца Фердинанда. Человек умный, хитрый и жестокий, он рос в атмосфере заговоров, интриг, политической ненависти и все это — не могло не сказаться на его характере, взглядах и убеждениях. Больше похожий на итальянских герцогов эпохи феодальной раздробленности, с любезной улыбкой на лице и порцией яда в перстне, он приносил раздор именно тогда, когда нужен был мир и согласие. Его любимым принципом был принцип британского правления, британского раджа — разделяй и властвуй. Он решился на то, на что не решился его отец (отчасти из опасения резни). Он создал триалистическую монархию и признал равные права славян — но вручил право представлять славян не тем, кто этого больше всего жаждал — православным сербам, а их злейшим врагам. Католическим хорватам, по сути той же ветви народа, только перешедшей в католичество. Хорваты, жесткий и воинственный народ, живший на самой границе Империи и имевший долгую традицию создания отрядов самообороны (граничар) — получили право на создание в составе Австро-Венгрии собственной автономии — Великого Банства Хорватского, которое должно было занять всю территорию Балкан. Хуже того — неофициально, была дана команда на объединение, железом и кровью всех славянских народов Империи и на создание, по сути, полугосударственных отрядов погромщиков и убийц. Эти отряды получили название «усташи», а во главе их встал известный аграмский адвокат, доктор Анте Павелич. Злодеяния усташей — вызывали оторопь даже у привыкших ко многому и совсем не сентиментальных немцев…
С молчаливого согласия Максимилиана I все католики Империи перешли в подчинение Аграмскому епископату. Краковский епископат упразднялся. С этим никак не могли смириться польские католики — для них отнять самостоятельную веру, значило отнять одно из того немного, что позволяло им оставаться поляками, по сути отнять у поляка католичество — значит, сделать его не-поляком. Конечно же, краковчане восстали — и доктор Павелич бросил против них своих боевиков.
Кароль тогда еще шестнадцатилетний юноша — отчетливо помнил весь кошмар краковского восстания. Поднаторевшие на разборках в Сербии с православными сербами, хорошо вооруженные из казенных арсеналов боевики не церемонились. Каждый священник, который отказывался принести клятву архиепископу Аграмскому — запирался в своем соборе, витражи разбивались, и внутрь бросалось несколько бутылок бензина с горящими фитилями. На улицах стреляли, в некоторых местах стреляли день и ночь, трупы не убирались, потому что это было слишком опасно, улицы простреливались снайперами. Весь этот кошмар — творили католики по отношению к другим католикам и не видели в этом ничего плохого, более того — аграмский архиепископ давал индульгенции боевикам, чьи руки были по локоть в крови, и это — при молчании Ватикана. Тогда — в душе Кароля сильно пошатнулась вера. Нет, он продолжал верить в Божественное, иначе бы он не был поляком. Но в земное — он уже не верил. На его глазах — люди с именем Христовым на устах нажимали на спусковой крючок, чтобы убить брата во Христе своего. А пастыри народа — окормляли кровавых убийц…
В сорок шестом году будущий Папа впервые оказался в Ватикане — в числе немногих других он получал богословское образование в лучшем католическом университете. Вернувшись на родину, он начал проповедовать, проповедовать осторожно, ибо иное означало террор. Но поляки — за время нахождения под властью других, чуждых им народов, в числе прочего отлично научились понимать даже то, что было не сказано. Когда в пятьдесят восьмом году, по настоянию Ватикана было восстановлено Краковское епископство, его первым епископом стал молодой, получивший лучшее католическое образование священник по имени Кароль…
Никто, практически никто, кроме тех, кто подкупом и террором вершил историю мира конца семидесятых, мира накануне большой, так и не состоявшейся войны, не знает, как епископ Кракова, только что восстановленной самостоятельной епархии, стал Папой Римским.[45] Но все знают, какова была цена.
Практически сразу после избрания — Папа столкнулся с тяжелейшим кризисом. В Италии, стране, в которой находился город-государство Ватикан — началась гражданская война, пере6росшая в кровавую операцию по замирению, известную как Гладиатор, Гладио. Только что избранный Папа — с балкона Собора видел боевые вертолеты над Римом, видел танки на улицах. Несколько человек нашли спасение в Ватикане, их не выдали — но с той поры рейхсвер выставил посты с бронетранспортерами по периметру Ватикана — ради безопасности.
До сих пор — Папа помнил ужас, который он испытал во время молитвенного служения в Замке Святого Ангела…
Это было тогда, когда город был «освобожден», кровь войны уже пролилась и осталось пролить лишь кровь террора. Замок Святого Ангела не был церковью, он был средневековым замком, построенным как убежище для Пап в случае военного нападения на Папскую Республику. Папы — лишились этого замка по договору с Муссолини, уничтожившего Папскую Республику. От Площади Святого Петра до Замка Святого Ангела раньше была крытая галерея, потом она была разрушена и теперь это были широкая улица Виа дела Консилиационе, находящаяся вне пределов Ватикана. По договоренности, Папа должен был пешком пройти по этой улице и во дворике Замка Святого Ангела помолиться за души убиенных в ходе кровавой революции. Рейхсвер выделил в защиту Папы несколько штурмов десантников из числа элитной Первой парашютно-десантной дивизии рейхсвера. Опытные, хорошо вооруженные, готовые стрелять профессионалы, они взяли Папу в кольцо еще на площади и так и повели. Оружие было на боку, и каждый готов был броситься на Папу и закрыть его своим телом, как только увидит ствол или гранату — но со стороны, казалось, что Папа идет под конвоем. Он все это помнил… перед тем, как ступить на улицу, он посмотрел наверх, надеясь на Божие знамение — но увидел лишь висящий чуть вдалеке вертолет и германских снайперов, оседлавших уличные крыши, их было так много, что не сосчитать. И молчание. Страшное, мертвящее молчание. Люди, которые пришли увидеть Пастыря — молчали. И это молчание — было страшнее любых обвинительных слов…
В мае восемьдесят первого года — жизнь Папы едва не оборвалась в результате покушения на него совершенного на площади перед собором Святого Петра. Он приветствовал верующих стоя в открытой машине, когда из толпы протянулась рука и грянули выстрелы. Он тогда потерял полтора литра крови и чудом выжил. Террористом оказался итальянский анархист. Его быстро умертвили в тюрьме, и никто так и не задался вопросом — а кто дал ему в руки оружие и отправил убивать.[46] Но Папа — знал это, немногочисленные верные люди узнали это от самого террориста. И знание его — останется с ним на всю его оставшуюся жизнь.