Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Докладывать можно, барин?

— Докладывай.

Прохор встал у стола. Переступил с ноги на ногу.

— Василия Алексеевича в учительской нет. Болеют с четверга, третий день, простуда, кашель, не встают. Записку оставил Семёну Иванычу, под роспись в его книжке. Семён Иваныч расписался, обещал передать Василию Алексеевичу в понедельник утром — в понедельник Залесский, если встанет, в гимназию придёт за жалованьем за декабрь, которое не успел в прошлый понедельник забрать.

— Хорошо.

— А ещё, барин, разрешите доложить. — Прохор переложил шапку под другую мышку. — Я, когда в гимназии был, сидел в каморке у Семёна Иваныча, грелся — у меня сапоги прохудились, правый каблук в пятницу почти отвалился, я его бечёвкой примотал, но промок по дороге, ноги стало подмораживать. Семён Иваныч пригласил попить чаю, у него самовар тихо кипит.

— Выпил чаю?

— Выпил. Семён Иваныч прошлого года сестру выдал замуж — во Второе Заводское, за плотницкого сына. Плотницкий сын — мастер, у него подряд на церковь в соседнем селе. Семён Иваныч ими гордится. — Прохор помолчал, собираясь с мыслями: он всегда докладывал последовательно, в том порядке, в каком события происходили. — Потом на обратной дороге у колодца на Пушкарской бабы меня окликнули: ну что, Прохор, где барин нонче лес покупает, правда что у Морозкина теперь или опять у Гордеева?

Я посмотрел на Прохора внимательно.

— И что ты ответил?

— Я, барин, — Прохор замялся, — я им сказал три разных вещи. Первой бабе — что барин лес покупает там, где дешевле, он сам смотрит. Второй бабе — что в этом году ещё не решили, весной будет видно. Третьей бабе — что лес мы вовсе не покупаем, а сами везём, с заводской делянки за Волгой.

— Почему три разных ответа?

— А они, барин, одно и то же спросят по три раза, пока не сойдутся. Если я всем одно отвечу — они на один ответ согласятся и дальше пойдут распространять. А если три разных — каждая будет своё помнить, и между собой переругаются, и до следующей недели новости про лес в городе устоятся своим ходом, а не нашими усилиями.

Я молчал. Прохор смотрел на меня спокойно, без напряжения — он считал, что докладывает обычный полдень, с обычными подробностями. Про стратегию своего троесловия он говорил так, как говорят про привычный способ ставить запятую.

— Прохор.

— Да, барин.

— Это правильный ответ.

— Так я потому и сделал, барин. У нас на селе покойный дедушка меня учил: на пустой вопрос — три разных ответа, а на важный — один и точный. Так никто не запутается, кроме тех, кто пустое спрашивает.

— Дедушка у тебя был умный человек.

— Он бочары был, барин. Помер в семидесятом, от горячки.

— Вечная память.

Прохор коротко перекрестился. Я — тоже, не задумываясь (за десять месяцев это стало автоматическим, как поднять воротник на морозе).

— Ещё, барин, — Прохор добавил в конце, как добавлял всегда, приберегая главное на последнюю строчку, — я обратной дорогой у знакомого, у Митрофана с Нижней пристанской, взял вязанку дров. Пятнадцать копеек. У него лишних — он в прошлую среду у купца Шулепова разбирал сарай, купцу уголь стал выгоднее дров, так что Шулепов отдал за бесценок, а Митрофан развозит по знакомым. Я вязанку домой отнёс, Глафире отдал, она для кухни печки истопит.

— Хорошо, Прохор. Пятнадцать копеек я тебе за неделю верну. Иди грейся, сапоги высуши — запасные есть?

— Есть, у меня в сенях. Спасибо, барин.

Он вышел.

Я остался сидеть. За окном — ясное январское утро, без ветра, солнце над крышами, тени короткие.

Записка в гимназии. Ответа не будет — ответ не предусмотрен, я сам так сказал. Залесский болен, в понедельник встанет, увидит записку у Семёна Иваныча, возможно — придёт во вторник. Возможно — не во вторник, потому что если он после простуды встаёт, то первым делом пойдёт в гимназию за жалованьем, а потом домой отдыхать, а уже потом в управу.

Но записка сделала своё дело тем, что ушла из кабинета. Записка отправленная — это решение принятое. До этого утра я мог ещё думать: «может быть, не звать; может быть, он сам придёт; может быть, через Краснова передать». С этого утра — нет. Залесский вызван. Дальше — как он решит.

Я взял чистый лист и начал набрасывать проект свидетельства Серафима. Мне предстояло к воскресной службе подойти с уже готовым текстом, который Серафим либо одобрит, либо поправит, но на который я успею дать ему основу.

В окне — фонарь на Соборной. В окне управы — фонарь у собора, другой.

К понедельнику к ним добавится третий вопрос: пришёл ли Залесский в управу. От этого зависит порядок следующей недели.

Сычёв заглянул в дверь.

— Павел Андреевич, к вам.

Имени не назвал.

Я поднял голову от бумаг (разбирал с утра присутственные по санитарным заведениям — обычная рабочая рутина, которой я по понедельникам отдаю первый час, чтобы не гонять Сычёва по нехозяйским делам). Поднял глаза на Сычёва. Сычёв смотрел на меня ровно. Пенсне в этот раз остался на носу — значит, говорящий взгляд, не рабочий.

— Кто?

— Василий Алексеевич Залесский.

Так. Записка, которую Прохор отнёс в субботу в гимназию, ещё не могла сработать — Залесский в понедельник должен был только идти за декабрьским жалованьем в гимназию и там получить конверт у Семёна Иваныча. Получить он его мог до девяти утра, если поторопился. Сейчас — половина десятого. Значит — или поторопился, или пришёл не по записке, а по какому-то иному своему поводу.

— Зовите.

Сычёв вышел. Я успел убрать присутственные по санитарным в подшивку, освободить середину стола — на всякий случай.

Залесский вошёл. Худой, в том же потёртом сюртуке, который я видел на нём в октябре, когда Николай с листовкой попался. Руки — красные от мороза; шапку снял в передней, волосы свалялись на висках ледяными прядками, значит, на улице мокрый снег; простуда у него кончилась не вчера, скорее в субботу к вечеру. Под мышкой — сложенная вчетверо бумага, плотная, конвертного формата, запечатанная обычным сургучом без печати.

— Павел Андреевич.

— Присаживайтесь, Василий Алексеевич.

Сел — не в середине стула, а на край, как