Дмитрий Тедеев - Сила меча

Ловушка захлопнулась. Шансов у меня не было. Одно дело – случайно справиться с человеком, даже и не подозревающим, что ты что‑то умеешь. Совсем другое дело – выйти безоружным против готового ко всяким неожиданностям опытного воина. Который несмотря на показную спесь явно меня опасается, иначе не стал бы так уж стараться отнять у меня все шансы. Он знает, что я опасен, и будет настороже. В такой ситуации шансов у меня нет.

То, что у меня нет шансов, понимал не только я. Это понимали все. Но никто, в том числе и граф, довольно дружелюбно разговаривавший со мной, никто не стремился мне помочь, подсказать, что делать. Кроме… Раины.

— Господин Максим! – отчаянно крикнула она, – Вы можете попросить меч у кого‑нибудь! Закон не запрещает одолжить вам меч для поединка!

То, как на неё посмотрели после этого, сказало о многом. О том, что она нарушила если не закон, то строжайшие неписаные правила, обязующие женщин знать своё место и уж ни в коем случае не вмешиваться в выяснение отношений между мужчинами. Если теперь меня всё‑таки убьют, ей уже не позавидуешь.

Спасибо тебе, ты уже спасла меня один раз. Теперь, не щадя себя, пытаешься спасти вновь.

Кто вот только рискнёт дать меч “разбойнику и безродному бродяге”? Неужели найдётся такой? Должен найтись! Ларемиз! Он даст! Не потому даст, что обязан мне должностью старосты, что его меч я же ему и “пожаловал”. Вряд ли ему знакомо чувство благодарности. Но он понимает, что если я погибну, ему тоже не жить, ему не простят того, что он принял от разбойника меч и должность.

Я безжалостно обострил ситуацию.

— Ларемиз! Меч! Что ты стоишь? Забыл, кто тебя старостой назначил? И из чьих рук ты этот меч получил?

Лицо Ларемиза на мгновение исказилось от ярости. Но делать было нечего. Если до моих слов про него, Ларемиза, в суматохе могли бы и забыть, то теперь уже ему от возмездия не уйти. Если я только жив не останусь. Так что шанс спастись у него появится только в том случае, если он отдаст меч.

Ларемиз снял с пояса ножны с мечом и с поклоном протянул мне.

Я не стал прицеплять ножны к своему поясу, просто стянул их с меча и отбросил в сторону. Ножны эти мне никогда не понадобятся. К тому времени, когда можно будет вложить этот меч в ножны, я уже докажу своё право на владение совсем другим мечом.

Мог ли я знать в этот момент, что мой жест, когда я снимал с меча и отбрасывал в сторону ножны, станет ритуальным, традиционным для воина, выходящего на смертельный поединок, приобретёт глубокий смысл, который я и не думал тогда в него вкладывать…

— Спросите кто‑нибудь у этого труса, так стремящегося к бою с безоружным, нет ли у него ещё каких‑нибудь возражений? Может, он захочет, чтобы я отдал и этот кусок ржавого железа, который только по недоразумению называется мечом? Или – чтобы мне связали на время поединка руки за спиной, как это и положено делать с разбойником, раз я ещё не доказал, что не разбойник?

По выражению лица Каренгея я видел, что он очень даже был бы не против “поединка” с безоружным и связанным соперником, что я и в самом деле угадал его затаённое желание. Вполне возможно, что ихний идиотский закон допускал и такой “поединок”. Но требовать, чтобы меня и в самом деле связали (или даже отобрали и этот меч), было бы уже слишком. Тем более после того, когда я таким издевательским тоном сам предложил ему потребовать это.

Каренгей очень опасался меня, он видел, как я расправился с солдатами, попытавшимися меня разоружить, и он не так уж не верил, как хотел это показать, что я сумел честно победить герцога. Но становиться посмешищем до конца своих дней, нарицательным персонажем множества появившихся бы потом анекдотов про “супертруса”, этого он не хотел.

Я видел, что наконец‑то “достал” его, пронял своими издёвками, наконец‑то в глазах у него вспыхнула ярость, на гладко выбритых щеках выступили красные пятна. Захлестнувшая его ярость была вовсе не похожа на мою, холодную и не мешающую ясно видеть и точно действовать. Я дрался за то, чтобы просто выжить в этом чудовищном мире, где столько взрослых людей пытаются убить ни в чём не повинного мальчишку. Моя ярость была яростью крысы, которую загнали в угол. Загнали, чтобы убить. Крысы, которая в таких случаях решительно, но хладнокровно бросается на своих палачей, кем бы они ни были, и порой ей удаётся спастись даже в совершенно безнадёжной ситуации.

Его же ярость была яростью самолюбивого и тщеславного труса, тщательно скрывающего, что он трус, труса, которого публично назвали трусом, даже фактически доказали его трусость. Теперь, когда я произнёс эту, вошедшую потом в легенду, фразу, чтобы он ни сказал, чем бы ни закончился наш поединок, Каренгей был всё равно опозорен. И не только он сам, но и весь его род.

И он без предупреждения бросился на меня.

Всё‑таки он был воином, умелым, быстрым и сильным. Если бы я не был настороже и не предполагал, что сейчас произойдёт что‑то в этом роде, он вполне мог бы застать меня врасплох своим стремительным наскоком. Благородный меч убитого герцога сверкающей молнией взвился над его головой, чтобы через долю секунды раскроить меня пополам.

Но я не дал ему этой доли секунды. Начиная шаг влево, ткнул на опережение мечом ему в лицо.

Вернее, не в само лицо, мой встречный тычок был нанесён с такого расстояния, что самого лица меч даже не коснулся. Но этот тычок сыграл свою роль. Каренгей среагировал, он просто не мог не среагировать на него. Напоровшись взглядом на летящую прямо в глаза блестящую отточенную сталь, он как будто чуть запнулся в своём прыжке на меня, чуть ослабил свою неистовую решимость. Трудно, почти невозможно заставить себя (тем более – такому трусу, как Каренгей!) самому двигаться своим лицом на летящее навстречу остриё меча…

Но, приостановив своё движение на меня, Каренгей вовсе не остановил свой удар. Он нанёс этот удар почти с той же силой, как если бы я и не ткнул его мечом. Этим ударом он отсёк бы мне выставленную ему навстречу руку с мечом, дистанция не позволяла ему достать меня, но мою выставленную вперёд руку он бы достал. Если бы, конечно, сумел довести удар до конца.

Но мой тычковый удар был не только угрозой, финтом, заставившим Каренгея действовать немного не так, как он собирался. Этот тычок служил также замаскированным замахом для мгновенного нанесения следующего, секущего удара. Который я нанёс одновременно с ударом Каренгея. Вернее даже не одновременно, а чуть раньше. Опережение, которого я добился за счёт угрозы встречным тычком, было совершенно незначительным, но оно всё‑таки было. И это позволило, коротко крутнув меч обеими руками, самому отрубить опускающуюся в ударе руку Каренгея. Вместе с мечом, который ему удалось так подло отобрать у меня. Ненадолго удалось.