Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Он помолчал, как будто решая, говорить ли дальше.

— И ещё одно, Павел Андреевич. Я об этом думал за последние две недели, когда понял, что отправляюсь в Вятку и вы без меня в Казани останетесь. Если когда-нибудь вам понадобится связь с Минюстом через моего брата Петра Петровича — пишите ему сами, упоминайте моё имя. Пётр осторожен, но если узнает, что я вас рекомендую как родственника по службе — рамку даст. Это потенциал, который я вам передаю не как просьбу о ходатайстве, а как право, заработанное вашей работой.

Я в этот момент посмотрел на него — серьёзно, без обычного приветственного смягчения.

— Михаил Петрович. Я этого не просил.

— Я знаю, что не просили. Поэтому даю.

Я не стал спорить. Я знал, что Долгушин в этом году от меня приобрёл столько же, сколько я от него — может быть, больше; и его передача мне минюстовского канала была не подарком, а обменом, который завершал одну долгую общую работу. Принять такое — было правильнее, чем уклоняться.

— Спасибо, Михаил Петрович. Я это запомню.

— Запомните, но не торопитесь применять. Применяйте только тогда, когда у вас не останется других путей. Минюстовский канал — это последний. Не первый.

— Понял.

Допили чай. Я взял ещё одну ложку малинового варенья — она у него правда была чистая, домашняя, у меня дома такого варенья нет, потому что у Глафиры малиновое выходит реже и кислее.

В одиннадцать с минутами я встал прощаться. Долгушин проводил меня до двери коридора. На пороге он обнял меня — не парадно, по-русски, по-стариковски, коротким объятием, без слов. Я обнял его в ответ.

Расходились молча.

На лестнице я обернулся. Долгушин стоял в дверях, у косяка, в своём тёмном сюртуке, седой, спокойный. Поднял правую руку — в полу-приветствии, полу-благословении.

— До свидания, Павел Андреевич.

— До свидания, Михаил Петрович.

Я спустился. На улице — Воскресенская в марте, ясное утро, лужицы между сугробами, весь Казань уже потёк. Я пошёл к Большой Проломной к Ильинскому.

Во вторник восьмого марта к полудню я вернулся в управу.

В понедельник утром Ильинский показал мне бельгийские складни — действительно, фасон удобный, с откидным язычком, на десять копеек дешевле моих обычных. Я заказал дюжину, расплатился. К полудню понедельника выехал. К ночи был в Бережанске, переночевал дома; во вторник к полудню — в управе.

Сычёв зашёл сразу, как только услышал, что я вернулся.

— С возвращением, Павел Андреевич. У нас всё ровно. По вашему делу — никаких новых пакетов. Морозкин докладывал в субботу: гордеевская тишина, никаких слухов нет. По управе — текущие дела, ничего срочного.

— Михаил Петрович в порядке. Уехал в Вятку с братом сегодня утром. Передавал привет вам — он его наговорил, я в записи не оформил, вам передам устно: «Сычёву поклон».

Сычёв снял пенсне. Долго протирал о сюртук. Надел.

— Спасибо, Павел Андреевич. Я о Михаиле Петровиче по-отдельному в этом году много думал. Хороший был чиновник. Жаль его отъезд.

— Жаль. Но в Вятке ему будет лучше. У него сын в Перми, внуки на лето. Он этого ждал.

— Понимаю.

Сычёв ушёл.

Я сел за стол. Открыл зелёную тетрадь.

1–8 марта. Год в теле. Овсянниковский отчёт пришёл — третий раздел (рекомендация распространять опыт) для Гордеева — публичное унижение. Долгушин уехал в Вятку. С ним — поехал в Казань на воскресенье, попрощался лично. Дал мне канал в Минюст через своего брата Петра Петровича. Это не рычаг к применению — это право, переданное по работе. Я запомнил.

Подумал. Дописал ниже — мельче:

Гордеев теперь будет искать ход, который мне будет неприятнее всего. Этим ходом, скорее всего, окажется удар по семье. Возможно — по Анне в Петербурге через Мальцева. Возможно — по Николаю в гимназии через одну из политических зацепок. Возможно — по самому мне через здоровье или через что-нибудь, чего я ещё не вижу.

Готовиться. Не суетиться. Жить дальше.

Закрыл тетрадь.

В дверях появился Прохор. Шапка под мышкой, нос с морозинкой, в руке маленькая записная книжечка.

— Барин. Разрешите доложить?

— Докладывай.

Сел на скамеечку.

— Аарон Моисеич Цукерман в субботу пол-десятого утра выходил у вестника и стоял до десяти. Зюзин полицейский это записал — я ему дал указание неделю назад фиксировать, кто у вестника стоит. Зюзин записывает теперь каждый день. У меня его записи за пять дней — я их свёл по своему. Вам интересно?

— Очень интересно, Прохор. Покажи.

Он раскрыл книжечку — у него там аккуратные неровные строчки печатными буквами, он же по слогам писать научился только в декабре. Список: кто, когда, сколько простоял, что читал.

Я посмотрел.

В Бережанске у нас вестник стал точкой города, наблюдаемой полицейским и слугой и докладываемой голове как часть городской рутины. Вот что случилось за две недели, между шестнадцатым февраля и восьмым марта. Маленькая столбовая доска у крыльца управы стала институциональной точкой Бережанска.

— Прохор. Это очень хорошо. Передай Зюзину от меня благодарность — и сам прими. С пятницы будем тебе платить по полтине в неделю как наблюдателю по вестнику. Сычёва оформит.

— Барин. Спасибо.

Он улыбнулся, надел шапку обратно, вышел.

Я остался один. На столе — почта за три дня, разбираемая Сычёвым, основная папка по второму удару с десятым слоём, малиновое варенье в небольшой банке, которую Долгушин в воскресенье на прощание сунул в моё пальто (я её только сейчас обнаружил, вынул, поставил на стол).

В управу пришла обычная вторничная середина дня. Снаружи — снова оттепель, по-настоящему мартовская: воробьи на карнизе кричат, как будто им положено, а у Прохора во дворе уже появилась первая лужица не от вчерашнего снега, а от талого.

Март начался.

В понедельник четырнадцатого марта Сычёв вошёл в кабинет с обычной утренней почтой и одним особым конвертом. Я его узнал раньше, чем взял в руки — жирная бумага, размашистый почерк без печати. Хомутов.

— От Андрея Иваныча, Павел Андреевич.

— Вижу.

Сычёв положил остальные конверты на угол стола, задержался с хомутовским в руке.

— Открыть прикажете?

— Сам.

Он отдал конверт, отступил к косяку — стал свидетелем, по своей сычёвской привычке. Я разрезал перочинным ножом по верху, вытащил один лист.

Записка короткая:

«Павел Андреевич. Кольцевая