Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Я стоял, смотрел на стол с отсортированным кирпичом — четыреста двенадцать чистых, светлых, тёплых ещё после печи. Камень, который через две недели будет в Казани, на стройке Воскресенского собора второй очереди, или на расширении Восточных казарм, или у мещанина Дегтярёва, который в марте будет ставить новый дом на Заречной слободе.

Тихонов стоял в трёх шагах от Хомутова, чуть в стороне. Лицо у него было непроницаемое.

Я подошёл к нему.

— Илья Иваныч.

— Слушаю, Павел Андреевич.

— Спасибо. Это работа двадцати пяти лет — не моих и не Андрея Иваныча. Ваша. Я это запомню.

Тихонов на это смутился. У старых рабочих есть такая особая смущённость — они не привыкли, чтобы прямые слова со стороны барина-головы шли им лично, без обращения к начальству над ними. Тихонов наклонил голову в смущении, помолчал секунды две. Потом сказал — негромко:

— Спасибо, Павел Андреевич. Главное — глина. Мы зимой её правильно подготовили, осенью с реки взяли в нужный момент, перед первыми морозами. Если бы глина была хуже — никакой обжиг бы её не спас.

— Глина — тоже от вас, Илья Иваныч. Это вы в октябре ходили на берег и выбирали место выемки.

— Это да.

Он чуть улыбнулся в усы — впервые за два дня. Маленькая, боковая улыбка человека, который признаёт правду, но стесняется этим хвалиться.

К пяти часам мы открыли вторую камеру. Результат — почти такой же: из пятисот качественных четыреста семь, с дефектами семьдесят восемь, бракованных пятнадцать. К ужину — третью. К десяти вечера — все шесть.

Окончательный итог по партии: из трёх тысяч — двадцать четыре сотни восемьдесят высшего класса, триста пять с дефектами, сто пятнадцать бракованных. Полная негодность — три и восемь десятых процента.

Хомутов в десять вечера подписал акт первой партии. Тихонов поставил рядом свою подпись. Я подписал третьим — как заказчик и владелец. Никифор зарегистрировал в заводском реестре.

В шесть вечера, когда я уже был готов к отъезду, Хомутов остановил меня у саней.

— Павел Андреевич. Ещё минута, если можно.

— Слушаю, Александр Васильич.

— Я весь день не хотел этим вас отягощать. Но сейчас, перед отъездом, скажу. К концу марта мне нужно решение — будем ли мы строить вторую печь Хофмана, на двенадцать камер. Если да — это нам к августу даст удвоение выпечки. Если нет — на пятисотом тысячнике остановимся для сезона восемьдесят второго.

— Стоимость второй печи?

— По моему расчёту — две тысячи сто рублей с материалами и работой. Окупится за один сезон при цене кирпича одиннадцать рублей за тысячу и дальше будет давать чистую прибыль.

— У меня сейчас в банке у Цукермана две тысячи восемьсот резерва. Полторы из них уйдут на летнюю закупку леса по плану марта. Свободных — тысяча триста.

Хомутов кивнул.

— Восемьсот рублей не хватает. Я думал об этом. Можно попросить у Цукермана краткосрочный кредит на восемьсот под оборот первой партии — я с Цукерманом не работал, но через вас, может быть, возьмёт. Можно отложить вторую печь на восемьдесят третий год. Можно строить с собственного оборота, медленно, к декабрю.

— Я подумаю, Александр Васильич. До конца недели дам вам ответ. С Цукерманом я говорю в субботу.

— Хорошо.

Мы пожали руки. Хомутов в отличие от Тихонова руку давал крепко — не по-инженерски, не по-купечески, а как будто по-молодости-офицерски (он в семидесятом был в инженерных войсках под Кишинёвом полгода, прежде чем уйти в гражданскую службу).

В шесть вечера в среду шестнадцатого марта я выехал с Ерофеем в Бережанск. Дорога обратная — лес ещё сумеречный, к семи стало совсем темно, последние пять вёрст ехали при свете единственного фонаря на санях, который Ерофей зажёг от керосиновой лампы.

К десяти ночи я был в Бережанске. Аграфена и Николай уже спали. Глафира оставила ужин в столовой — горячий борщ в чугуне на тёплой плите, кусок жареной говядины, чёрный хлеб, кружка холодного молока.

Я ужинал в одиночестве, без свечей, при одной лампе. Ел не торопясь — после двух дней на заводе тело в столовой дома сидело по-другому, более устало и более ровно одновременно.

После ужина пошёл в кабинет.

Открыл зелёную тетрадь.

14–16 марта. Первая серийная партия. 3000 кирпичей. Отбраковка 3,8% — лучше проектного расчёта впятеро. Хомутов подписал партию. Тихонов — мастер. Себестоимость падает с 8 до 7,2 рубля за тысячу. Это значит — подряд на Казанский Воскресенский собор почти обеспечен. Завод выходит на штатный режим.

Подумал. Дописал ниже, мельче, в стороне:

Год назад завод был «проблемой Стрешнева». Сегодня — мускул города. Это не моя заслуга — это работа Хомутова, Тихонова, рабочих. Я их собрал. Они работают сами.

Подумал ещё. Дописал ниже:

Это, наверное, главный итог первого года в теле. Не победа над Гордеевым, не управа, не семья — а то, что ресурсы города, которые были разрозненными, начали работать как единое целое. Завод — звено в этой работе. Вторая печь — следующий шаг. Решить до субботы.

Закрыл тетрадь.

В среднем ящике стола у меня лежали три рабочих папки: основная по второму удару (десятый слой), «Местные провокации» (три листа), «Долгушин М. П. — переписка» (тонкая). Я достал из нижнего ящика заводской складень — картонный, бельгийский, с откидным язычком, из той самой дюжины, которую Ильинский привёз мне в марте. Подписал на корешке карандашом своей рукой:

Кирпичный завод. 1882.

Внутрь сложил один лист — копию акта первой партии, заверенную Никифором. Шпагатный узел сделал свежий.

Положил эту четвёртую папку рядом с тремя остальными в среднем ящике стола. Закрыл ящик.

В кабинете было тихо. На крыше дома где-то у ската капало — мартовская оттепель в третий вечер подряд, и теперь уже надолго: завтра должно потеплеть до плюс трёх. Зима кончалась.

Я погасил лампу. Пошёл спать.

Через десять дней после того утра, о котором я сейчас расскажу, Хомутов на заводе откроет первую камеру и насчитает четыреста двенадцать годных кирпичей из пятисот. Тихонов скажет — «Главное — глина». Я подпишу акт первой партии, вернусь в Бережанск с тёплыми кирпичными планами на казанские подряды, лягу спать в среду шестнадцатого марта со словами «зима