Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

и в новом золотом крестике на тонкой цепочке. Сычёв с Глафирой Климентьевной — в среднем ряду, оба со свечами. Морозкин в своём обычном углу у иконы Николая Угодника — сегодня привёл с собой Кошкина (Кошкин в гостях, и Морозкин по русскому обычаю показывает ему собор). У северного входа, как всегда, стоял Цукерман с сыном Лазарем (Лазарь приехал из Казани к Пасхе, я его впервые видел — высокий, худой, в очках). Цукерман в православной службе участия не принимает, но приходит всегда — стоит у двери, кланяется издалека священнику, выходит первым. Это его собственный обряд уважения к чужой вере.

Я с Аграфеной и Николаем стоял в среднем ряду. Мохначёвы — рядом справа: Николай Петрович с Софьей Михайловной впереди, Вера и Зина за ними. Зина за всю службу не выпустила из руки свечи — стояла прямо, серьёзно, по-взрослому.

Серафим служил ровно. Голос у него к Пасхе всегда становился чуть выше обычного — это его особенность, он сам про неё мне в декабре говорил, что в большие службы у него внутренне открывается какой-то регистр, который в обычные молебны заперт.

В половине третьего ночи начался крестный ход. Народ вышел на улицу со свечами, обошёл собор по часовой стрелке, остановился на паперти. Серафим возгласил «Христос воскресе!» — народ ответил «Воистину воскресе!». Это было мощно — тысячные по виду свечи, морозный весенний воздух, чёткий хор.

В этот момент, в дальней части толпы, у восточной стороны собора, я увидел знакомое лицо.

Варвара Алексеевна Рязанцева. В простом тёмно-синем платье, волосы под белой косынкой по обряду, рядом — её старая няня (имя няни мне не было известно). Она стояла во второй линии от стены, со свечой, серьёзная, в слабом свете свечного огня лицо её было таким же, каким я его знал по ноябрю восемьдесят первого, но чуть строже, чуть осенне-весеннее.

Наши взгляды на одно мгновение пересеклись.

Я кивнул ей издалека — короткий мужской знак приветствия на расстоянии. Она ответила наклоном головы. Без улыбки. Без ничего больше.

И — разошлись. Толпа двинулась обратно в собор для целования икон, я с Аграфеной и Мохначёвыми пошёл со всеми, Варвара со своей няней — судя по направлению, к Заречной слободе, где она с осени восемьдесят первого живёт у замужней сестры.

Внутренне я отметил коротко: «Варвара. Она здесь. Как и должна быть. Чай отложен с ноября — и продолжается отложенным».

Дальнейшее я думать не стал — Пасха не место для разбора отложенных чаёв. Положил эту мысль в закрытый ящик внутри головы, как я положил недели назад список нерешённых вопросов по Залесскому в средний ящик стола.

В семь часов утра воскресенья двадцать восьмого марта мы разговлялись дома.

За большим столом столовой — все восемь: я, Аграфена, Николай, Мохначёвы вчетвером, Кошкин (он зашёл от Морозкина к шести с утра, оба — после короткого ночного отдыха).

Стол был полным. В центре — пасхальный кулич Аграфены: высокий, золотой, с белой сахарной глазурью и крестом из крашеного фруктового мармелада сверху. Рядом — творожная пасха в медной четырёхгранной форме (Аграфена доставала, как обещала, форму матушки покойной). Окорок копчёный — большой, на пятнадцать персон, с соусом из хрена и сметаны. Холодец из говяжьих ножек с лавровым листом и чесноком. Колбасы трёх сортов (Глафира заказывала у Сапожникова в среду). Сыры. Белый хлеб. Крашеные яйца — сорок штук, все красные по бережанскому обычаю, лежат горкой в плетёной корзине посредине. Рябиновая настойка в графине с тонким стеклом — от меня, из моих собственных запасов.

Аграфена встала и сама порезала кулич. Первый кусочек отдала Зине — как обещала. Зина с большой серьёзностью приняла, поблагодарила, начала жевать с тихим удовлетворением.

Все ели с аппетитом — после долгого поста и ночной службы голод был общий. Разговор за столом шёл уже легче, светлее, чем накануне, без сдержанной субботней ноты. Шутили, Зина рассказывала, как в Кашине на постоялом дворе на стене висела большая литография «Бой под Плевной», и что она этой картиной полночи смотрела вместо того, чтобы спать.

К восьми утра разговение пошло своим темпом. Аграфена с Софьей Михайловной встали убирать со стола — две женщины с уважением друг к другу, тихо договариваясь о тарелках. Мохначёв-отец с Николаем перешли в гостиную — у Николая выпускник интересовали тверские дела, и Мохначёв его учил пить чай по-земски, с малиновым вареньем (моим долгушинским — Аграфена специально его достала из кладовой к этому утру). Вера и Зина пошли в комнату Анны — Вера привезла от петербургских девочек Анне большой конверт писем (из её пансиона, плюс несколько от подруг с курсов), и они с Зиной хотели разобрать всё это, уложить в порядке для возврата Анне.

Кошкин остался в столовой со мной.

Он сидел с обычным своим выражением — спокойным, обстоятельным. Допил свой чай, поставил стакан на блюдце, посмотрел на меня прямо.

— Павел Андреевич. Если у Вас найдётся пять минут — я хотел бы Вам сказать одну вещь.

— Слушаю, Анатолий Иванович.

Он помолчал. Я видел, что эту речь он готовил несколько недель — может быть, всю обратную дорогу из Петербурга в январе, потом всю работу у Мохначёва-отца в феврале и марте. Слова у него уже были собраны, оставалось только их произнести.

— Я Анне в Петербурге передал в начале января, что напишу Вам отдельно после Пасхи. Я хотел сделать это в письмах, но раз случилась возможность лично — лучше так. Я Вам должен сказать одну простую вещь: у меня к Анне есть серьёзное чувство. Какое — я сам ещё точно не определил, и я не хочу обращаться к Вам с просьбой о её руке, потому что я не знаю, что это будет — серьёзная привязанность или полноценное предложение. Но я хочу, чтобы Вы знали: я к ней отношусь не так, как ассистент Мохначёва-отца к дочери его соседа. Я к ней отношусь как взрослый человек к взрослому человеку, которого я вижу в особенном свете. Я не буду спешить, и я не буду давить. Если Анна сама не вернётся к этой теме — я не вернусь тоже. Это моё слово.

Я слушал не перебивая. Когда он закончил, я тоже не сразу ответил. Подождал секунд пять.

Это была для Кошкина очень длинная и очень собранная речь. В моей прежней жизни я слышал такие речи иногда от молодых людей, приходивших устраиваться на серьёзную должность — там тоже была