"Фантастика 2026-207". Компиляция. Книги 1-25 - Елена Шатилова
Анна не дала ему договорить. Лёгким кивком она дала знак Нине. И та, вместе с несколькими слугами, начала раздавать присутствующим листы бумаги — белые, строгие, будто предвестники приговора.
— То, что вы держите в руках, — сказала Анна, наблюдая, как глаза людей скользят по строкам, а лица становятся всё более напряжёнными, — это доказательства моих слов. Личная переписка короля Астарина и короля Каурии.
Король Каурии не выдержал. Он выхватил лист из рук ближайшего соседа, пробежал глазами по строчкам — и вдруг, с глухим рыком, сжал бумагу в кулаке, а затем разорвал её на куски, будто пытался уничтожить не слова, а саму правду.
— Я не намерен тратить своё время на эти лживые слова! — выкрикнул он, и голос его дрожал от ярости. — Если вы так жаждете войны — получите её!
— Держите себя в руках, право слово! — резко осадила его королева Фринстана, и в её тоне не было ни капли мягкости. — Если вы невиновны, вам нечего бояться.
— Конечно, я невиновен! — рявкнул король Каурии, будто каждое слово было щитом, которым он прикрывался от истины. — Всё это — глупая попытка отомстить. Здесь нет ни единого правдивого слова. Где вы вообще достали эти бумажки? Не удивлюсь, если сочинили их сами!
В этот момент подняла руку королева‑регент Астарина — спокойно, без спешки, словно знала, что сейчас её голос будет весить больше любого крика.
— Хочу сказать, что эти документы были извлечены из сейфа бывшего короля Астарина и переданы Повелительнице лично мной, — произнесла она ровно, и в зале снова стало тихо.
Это была правда. И хотя Анна давно подозревала, что за трагедией в Иррилии стоял Григориан, она и не догадывалась, что в этом участвовал и Каурия. Король Каурии оказался куда умнее и хитрее — он ни разу не выдал своего участия. Правда всплыла лишь тогда, когда Эриэлла начала разбирать бумаги, оставленные супругом. Именно она и рассказала обо всём Анне.
— Мой супруг был человеком жадным, эгоистичным и недоверчивым, — продолжила Эриэлла, и в её голосе не было ни оправдания, ни ненависти — только горькая ясность. — Каждое своё письмо он помечал личной печатью рода и того же требовал от собеседника. Вы можете убедиться в этом, взглянув в нижний правый уголок бумаги.
Многие действительно склонились над листами, рассматривали печати, показывали их соседям, тихо переговаривались, кивали, будто складывали мозаику из осколков.
— Несмотря на то что в каждом письме говорилось о необходимости уничтожить его после прочтения, Григориан этого не делал. Подозреваю, что он хранил их ради собственной безопасности, — добавила Эриэлла.
С каждым её словом король Каурии бледнел всё сильнее. Если в начале он напоминал разъярённого льва, готового броситься на врага, то теперь стал похож на загнанного кролика, который понимает: выхода нет.
— В свою очередь хочу сказать, что Астарина понесёт ответственность за содеянное, — склонила голову королева‑регент, и в этом поклоне была не слабость, а достоинство человека, который готов принять на себя тяжесть последствий.
— Вы не желаете объясниться? — обратилась к королю Каурии королева Фринстана, и в её вопросе не было сочувствия — только холодная необходимость услышать хоть какое‑то оправдание, прежде чем приговор станет окончательным.
В её пальцах лежало одно из тех самых писем — пожелтевшее по краям, будто впитавшее в себя годы молчания и лжи. Строки шептали о том, как королям Астарина и Каурии всё сильнее претила «добренькая» политика короля Иррилии — та самая, что ставила милосердие выше силы, а переговоры — выше меча. С каждым годом их недовольство обрастало шипами, пока однажды терпение не лопнуло, как перетянутая струна. И тогда они решили избавиться от Рейнварджа.
На материке давно царил хрупкий, но драгоценный мир. Не считая мелких стычек, войн не было уже более пятнадцати лет — срок, который успели забыть лишь те, кто никогда не видел пепла на месте городов. И этим двоим вовсе не хотелось стать теми самыми королями, чьи имена впишут в летописи как начало новой кровавой эпохи, разрушившей «священный мир».
В ту пору самым громким и скандальным событием стал откол Аджерхана от Вакхалии. Григориан увидел в этом не хаос, а возможность — острый клинок, который можно вложить в чужую руку. Он сыграл на жадности и на том самом тёмном уголке души вакхалийца, где гнездился комплекс неполноценности, и подтолкнул его к нападению на Иррилию. Обещал людей, деньги, поддержку — всё, чтобы разжечь пламя. Когда всё уже было готово, король Каурии неожиданно отступил, будто ветер вдруг изменил направление. Но короля Астарина уже было не остановить — он шёл вперёд, как лавина, не замечая ни криков, ни слёз.
— Меня интересует другой вопрос, — вдруг нахмурился царь Эрадаса, и его голос прозвучал не как обвинение, а как тихий, но тяжёлый камень, упавший в воду. — Какая выгода от всего этого лично вам, Повелительница? Прошу меня простить, но мне слабо верится, что вы преодолели путь через весь материк только ради того, чтобы восстановить справедливость.
— Выгода? — Анна поднялась со своего места, и в этом движении не было ни театральности, ни позы — лишь спокойная неотвратимость, с какой поднимается буря. — Вы все твердите о выгоде, словно это единственный язык, на котором дозволено говорить. Она ослепила вас, спутала границы между силой и справедливостью, заставила забыть, что за каждым решением стоят живые люди. Из‑за этой жажды выгоды вы растеряли всё человечное — и теперь смотрите друг на друга не как на правителей, а как на препятствия на пути к ещё большему богатству и власти.
Её синие глаза обратились к королю Каурии — и в тот миг ему показалось, что перед ним не взгляд девушки, а ледяной взор