Игорь Черный - Никого над нами

— Пойдем, — велел он девице, отступая. — Да рот-то закрой, перепел влетит.

— Как это вы его… а? — прошептала она, переводя взгляд с дерева на его руки — самые обычные, только без загрубевших мозолей и обломанных ногтей.

Он неопределенно пожал плечами, не зная, как объяснить простой селянской девчонке, что он всего лишь восстановил нарушенное равновесие. И, если понадобится, с той же легкостью склонит чашу весов в другую сторону, одним прикосновением отняв жизнь у сломанного ветром деревца, чтобы не мучилось понапрасну, пытаясь напитать вянущие листья из скопившейся под упавшим стволом лужи.

— Пойдем, — повторил он. — Уже немного осталось.

И правда — быстро дошли.

Леся охнула и выронила листья. Кумушки-вороны, недовольно треща и каркая, черно-белой стаей взвились в воздух с мохнатого бугра и осели на ближайших деревьях.

— Не подходи, — буркнул он.

Раздувшийся труп волкодлака не шибко приятное зрелище даже для мужчины, а уж девушке и подавно нечего на него смотреть.

«Вот и я бы мог… так же», — подумал он, отводя взгляд от закостеневшей в оскале морды. Волкодлак так и не перекинулся человеком. Жаль. Интересно было бы глянуть, за кем ведьмарь охотился последние три недели. Ничего, земля слухами полнится, скоро он узнает: где, в какой деревне, пропал рослый черноволосый мужик. Надо обязательно отыскать его перекид — вот закончит с дурехой и поищет.

Меч лежал там, где накануне выпал из ослабевшей руки. Из-под листвяной осыпи выглядывал только черный от крови кончик лезвия, еще часок-другой — и пришлось бы браться за грабли. Ведьмарь присел на корточки, бережно разгреб листья, поднял за рукоять и повернул острием вверх, оглядывая помутневший клинок.

К воронам, облепившим ветви, подсела еще одна. Тут же поднялась свара — на новенькую набросились две товарки, та же лишь уворачивалась и придушенно каркала приоткрытым клювом.

— Батюшка ведьмарь, а ты понимаешь, о чем они говорят? — с подкупающей застенчивостью спросила Леся, пряча глаза за пушистыми ресницами.

Он машинально прислушался. Вороны ругались. Из-за чего — он не видел. Несъедобного. Может, стянули у зазевавшейся женщины золотую серьгу или яркую бусину, а то отыскали на лесной тропе оброненную кем-то монетку.

— Нет, — отрезал он.

— Совсем-совсем? — неподдельно огорчилась девушка.

Он привычно отмолчался. Что значит «говорят»? Животные жили чувствами. Ругались. Радовались. Любили друг друга. Тосковали. Предупреждали об опасности. Испытывали жажду, голод, холод или боль. Это он понимал. Говорили только люди. И, по большей части, совершенно напрасно.

— А мне иной раз сдается — все-все понимаю, — серьезно сказала Леся. — Вот собака залаяла, дядя идет во двор проверять, а я и без того знаю: сосед по улице прошел, через забор от скуки глянул, Брас и брехнул для острастки.

— Бывает, — равнодушно отозвался он.

— Дядя тоже не верит… — вздохнула девушка.

— Дядя родной, кровный?

— Да, по матушке.

— Не обижает он тебя?

— Что ты, батюшка! — оторопела она. — У них с тетей своих детей нет, так они меня доченькой называют, приданое богатое дают — корову стельную, земли пахотной две десятины, а может, и все три…

— И что, сыскался охотник? — хмыкнул он.

Леся мило покраснела.

— Сыскался… — прошептала. — Только я за него не хочу… Не люб он мне, и все тут. Тетя увещевает: мол, стерпится — слюбится. Ну я ему пока ответа и не даю…

Ему хотелось сказать: «Так пошли его к багнику лысому! Ты девка красивая, невеста завидная, рано или поздно сыщешь парня по сердцу». Но какое ему дело до только-только заневестившейся дурехи, которая сама толком не знает, чего ей хочется? Может, и вправду — слюбится…

— А недруги у тебя есть?

— Откуда? — неподдельно удивилась она. Он пожал плечами.

— Мало ли откуда. Женихов у подружек не отбивала? Может, хвалилась чем — да позавидовали?

Леся надолго задумалась, потом решительно покачала головой — нет.

— Ну ладно, — буркнул он, прекращая расспросы. Авось на месте сумеет разобраться, кому и чем не угодила доверчивая девка.

Шорох листьев предостерег, насторожил его, заставив повернуть голову.

Крупный серый волк, наполовину укрытый тенью, пошатываясь на негнущихся лапах и гортанно, бессмысленно рыча, в упор смотрел на ведьмаря, не узнавая. В углах пасти пузырилась густая белая пена, хлопьями падая на мокрую грудь.

«Вожак… Да как же его угораздило? — с горькой досадой подумал он. — Зачем он подпустил к себе волкодлака? Защищал подругу? Волчат? Или просто стакнулись на лесной тропе?»

Он давно знал этого матерого, умного, полуседого волчару. Знал его стаю — самую большую и удачливую в этих краях. Знал любопытную, ясноглазую самку и ее сеголетний выводок, неуверенно пробующий голоса под растущей луной. Знал и искренне сожалел о том, что ему предстояло сделать. От укуса волкодлака нет спасения ни человеку, ни зверю, и, наверное, старый волк это понял, убежав прочь от стаи, от той, кто была ему дорога. Убежал прежде, чем застелет глаза пеленой необузданной ярости, что заставляет бешеного зверя кидаться на всех без разбору, пока не качнутся, выравниваясь, вселенские весы, остановленные недрогнувшей рукой.

Он принял волка в последнем его прыжке, беззвучно погрузив меч под грудную клетку, и вожак содрогнулся, повесил голову, вздохнул в последний раз и умер. Ведь-марь, отшатнувшись, дал мечу завершить круг, и серая туша легко соскользнула с лезвия, осев на землю.

Все произошло так быстро, что Леся даже не успела испугаться.

Бросив меч поверх мертвого зверя, он, не оглядываясь, пошел собирать ветки для костра. Пусть вороны клюют себе на здоровье волкодлака, чьи злые чары развеялись вместе со смертью, бешеный же волк, даже мертвый, представлял нешуточную угрозу для любителей падали.

Он принес одну охапку хвороста, вторую, третью… и столкнулся с Лесей, успевшей перепачкать платье смолистыми сосновыми сучьями, которые девушка по-женски неловко прижимала к груди. «Будто не дрова собирает, а ребенка держит», — подумалось ему.

— Ты-то чего руки пачкаешь? — изумился ведьмарь.

Девушка бросила хворост рядом с волчьим трупом, тыльной стороной кисти смахнула налипшую на лицо паутину.

— Беда-то общая, — серьезно сказала она. — Если человек ради общего дела руки запачкать побрезгует — ведь и ему в трудный час никто не поможет, верно?

«Дуреха, — раздраженно подумал он. — Еще не знает, что можно запачкаться — да не грязью, кровью с ног до головы, — и все равно никто не придет тебе на помощь…»