Александр Маркьянов - Законы войны
— Пошел!
Он подпрыгнул, как вытянувшись в прыжке и с трудом (стареешь, мать твою, стареешь, казак!) зацепился за край бетонной плиты. В ушах — тяжко бухало сердце…
— Пятьдесят пять.
Он начал подтягиваться. Это не так то просто, если под коленями плита, да и зацепился неплотно.
— Пятьдесят.
Главное не нашуметь — а то счетчик быстро обнулится. Он представлял, как все оно будет — мечущиеся лучи фонариков, короткая очередь…
— Сорок пять…
Ему удалось подтянуться. Перевалиться через забор. Он понял, почему не было технических средств защиты — нельзя было привлекать внимание. Ни у кого на заборе не торчат по краям изоляторы — и тут этого не должно быть. Они полагаются на куда более чуткую и универсальную охрану — глаза уши и опыт опытных, обученных своему делу людей.
— Сорок. Быстрее.
Прыгнул. Перекатился — но все равно слышно. Прижался к земле — все. Ставки сделаны — ставок больше нет.
— Тридцать пять.
Где? Где спрятаться.
— Тридцать. Справа или слева от входа.
Он побежал туда. А вот хрен там спрячешься, это только сбоку круто выглядит. Дело в том, что человек — как то инстинктивно чувствует живое существо рядом с собой, особенно если его обучить доверяться своим инстинктам, не лениться проверять то, что показалось неправильным или ненормальным. Они проверяли это — даже в кромешной тьме человек чувствует находящееся рядом живое существо, но…
— Двадцать пять.
… только если оно находится на уровне роста человека. Почему то человек почти не чувствует то, что находится выше его головы. Вспомните — как часто вы смотрите вверх? Не себе под ноги, не перед собой, не на уровне своего роста — а выше.
— Двадцать. Что ты делаешь, черт тебя дери?
Он еще раз подпрыгнул. Хвала Аллаху, тут мало дождей, и потому здесь не делают стоки. Если бы они тут были — то загремели бы почище вечевого колокола.
— Пятнадцать. Действуй.
Подтянулся, перевалился через невысокий край крыши, прикрывающей что-то вроде подъезда к вилле. Там, сверху — была еще широкая, открытая терраса.
— Десять. Замри!
— Ты ничего не слышал?
Араб замер, боясь пошевелиться…
— Не. А чего?
— Упало вроде что-то…
— Да ладно. Покурим…
Едва слышный треск — сигаретной головки о бок коробка.
— Занять позиции и ждать… Занять позиции и ждать… Твою мать, мы занимаемся всем чем угодно, кроме того, что должны делать.
— А что мы должны делать, земляк?
— Воевать, вот что! В провинциях духи кишмя кишат!
Звук, напоминающий зевок
— Дурак ты, земеля. Если хочешь под пули лезть, я не возражаю. А мне и здесь хорошо. Поближе к начальству и к кухне…
— Я не для этого в армию вербовался.
— Скаутские костры в ж… не отгорели? Ничо, вот перебросят в Кандагар, там узнаешь, почем фунт лиха…
— Да заткнись ты…
— Лиховцев в чем дело…
Новый голос. Араб его не слышал. Уверенный, командирский.
— Остановились передохнуть, господин штабс-капитан…
— Отставить курить, б… Обалдуи. Ничего не слышали?
— Никак нет… вроде.
— Что — вроде? Давно докладывать разучился? Устав учить отправить?
— Сержант Зозуля слышал, будто упало чего. Я ничего не слышал…
Молчание. Потом — шаг, едва один. Араб даже дышать перестал.
— Продолжать караульную службу. Гасилы грешные[96]. Лиховцев…
— Я!
— Не ори. Завтра мне пятый раздел устава расскажешь наизусть
— Есть… — разочарованный голос
— Все, двинулись, двинулись. Увижу сигареты — окурок сожрете. Дятлы.
Снова шаги, теперь размеренные. Уходят…
Еще шаги. Крыша тонкая. Едва слышно прикрылась дверь — судя по звуку, глухому и солидному дверь непростая, может даже и бронированная. Ушел? Или потопал ногами на месте, прикрыл дверь и стоит — с пальцем на спусковом крючке.
Как узнать?
А никак.
Много лет назад — один китаец учил их искусству «шага гусеницы». Это когда люди думают, что ты стоишь, а на самом деле — ты идешь. Одно из древних, почти утраченных искусств монастырей в Шаолине. Вот и здесь надо так же — только не идти, а ползти.
Что там, под крышей? Кто там? Может быть, кто-то только ждет движения, чтобы открыть огонь. Легкое движение пальца — и рой стальных ос оборвет его жизнь…
Он сдвинулся немного. Буквально на миллиметр. Потом еще.
Никто не закричал. Не начал стрелять. Не взлетела красная ракета, обозначающая тревогу.
Тихо…
Двигаясь в час по чайной ложке — он подобрался к окну. Оно было не только заперто, но изнутри еще закрыто ставнями и, судя по всему — стальными, настоящими.
Он прилепил к стеклу микрофон последнего поколения — похожий на вырезанный из липкой ленты круг размером с компакт диск, гибкий и прозрачный. Он снимает звук с самого окна, за счет его микровибраций, возникающих от человеческого голоса.
Потом переполз к другому окну…
Не могло быть и речи о том, чтобы перебраться обратно тем же способом. Он просто не успевал — в помещении, к двум из трех окон которого были прилеплены микрофоны — закончились разговоры — а через несколько минут гости уже появились на крыльце. Захлопали дверцами машин…
Никому из них было невдомек, что напоминающий японского ниндзя человек, одетый в черное — лежа наверху, на террасе слушает и даже снимает их.
— Виктор Всеволодович… — молодой голос
Звук шагов. Едва слышный металлический щелчок крышки зажигалки
— Ну?
— Я с вами отдельно поговорить хотел. По поводу Мутабара…
— Ну что там опять…
Араб понял, о чем — верней, о ком идет речь. Мутабар — это было имя и одновременно кличка генерала Мутабара[97], начальника Корпуса пограничной стражи в Афганистане. Он пользовался популярностью — как один из немногих офицеров — афганцев в генеральском звании.
— Это насчет крайнего каравана из Дарра Адам Хель. Люди Мутабара задержали его.
— Случайно?
— Нет, мы уже выяснили. Люди Мутабара распространяют слухи по всему приграничью, что только слово генерала Мутабара есть гарантия, а слово русских ничего не значит.
Тяжелое дыхание. Сигаретный дым. Потом — какой-то непонятный звук — вроде удар, а потом — нечто похожее на приглушенный стон.
— Сам придумал, сучонок? Ты кому уши натянуть пытаешься, гнида? Я почитай без малого пятнадцать лет на Востоке. Мутабар никогда не скажет такое, что бы он не думал! Если бы он был таким дураком — давно б лежал в земле.
…
— Ну, говори.
— Господин полковник, но караван действительно задержан!