Фантастика 2026-160 - Вахтанг Глурджидзе

Учитель с учеником завозились, в трапезной повисла тишина. Серафим не торопил. Он перебирал бусины, по одной, медленно, и каждое движение пальцев отдавалось едва слышным стуком камня о камень.

Тулуп лёг на лавку рядом. Чернов сел напротив.

— Я приехал по делу. Я думал тут будет тот старец, а не…

— Я услышал о твоей проблеме и приехал сюда, — кивнул Серафим, продолжая перебирать четки. — Я знаю, что произошло. Мне объяснили.

— А тот, что был тут…

— У него нет дозволения.

Константин помолчал несколько секунд, а затем спросил:

— А у тебя есть?

— Есть, — кивнул старец. — Я в курсе происходящего.

Чернов покивал, глянул на Макса и спросил:

— Ты инквизитор?

Серафим глянул на четки в руках, которые спокойно и неторопливо перебирал не останавливаясь, а затем упёр тяжелый взгляд на темного мага.

— Да.

Чернов поджал губы, кивнул, несколько секунд помолчал и произнёс:

— Мы проверяли силу ученика. Ритуалом…

Старец едва заметно кивнул, не отрывая глаз от четок.

— Ритуал не дал… В общем… — немного растерялся Константин, а затем продолжил: — Во время ритуала, вместо проекции силы появились… Огоньки, жёлтые, мелкие, как у светлячков. По подвалу плавали ещё час после того, как мы погасили руны. Камни в показателях — Зул Ишта и Кену. Этого нет в таблицах стихии и её. ответвлениях. Мы искали в университете, но… без толку. Я не нашёл ничего, кроме упоминаний о ходоках в старых хрониках. А хроники эти у церкви. С моей же силой к вам…

Серафим молчал. Перебирал чётки и молчал, внимательно слушая тёмного мага.

— У меня есть зарисовка рун, что выдал ритуал, — добавил маг и полез во внутренний карман.

Старик поднял взгляд.

Чернов положил листок на стол. Аккуратно расправил. Три руны, которые они с Кнауфом перенесли из подвала на бумагу.

Серафим собрал четки в кулак и наклонился к листку. Несколько секунд молча рассматривал штрихи. Потом перевернул лист и опустил взгляд на свои чётки.

— Хм.

Чернов молча наблюдал за старцем.

Тот медленно поднял чётки на уровень глаз и повернулся так, чтобы бусина внизу, над маленьким костяным крестом, оказалась в полосе света от окошка. На бусине, темно-серой с мелкими трещинками и отполированными сторонами, были выведены едва заметные такие же знаки.

Константин подался вперед и сравнил руны.

Серафим выложил чётки на стол рядом с листком. Руны совпадали один в один. Не похожие, не родственные, а те же. Та же рука, тот же порядок, тот же ритм линий.

— Старая работа, — тихо произнёс старик. — Настолько старая, что уже никто не помнит кто и зачем делал такие чётки.

— А они в…

— Десятка два наберется на нашу братию, — пожал он плечами. — Долго считали, много искали трактатов, но поняли одно. Это мажеские руны, а что они делали на четках этих — неизвестно… было.

— А сейчас? Я так понимаю, что…

— Метка ходоков, от магов, — кивнул Серафим и поднял взгляд на Чернова. — С тех времён, когда они ещё по земле ходили.

Макс, который всё это время сидел молча, не выдержал.

— А чаю-то нальют или так и будем на сухую сидеть?

Серафим повернул голову, посмотрел на ученика странным, внимательным взглядом, и в этом взгляде не было ни укоризны, ни строгости. Что-то такое, отчего Макс осёкся сам, без подсказок.

Старик взял чётки за опору и протянул их через стол. Прямо ученику.

— Возьми. Будет тебе чай… и мёд будет.

Макс растерянно протянул руку, взял и зыркнул в сторону учителя. Чернов молча кивнул.

Мальчишка повертел в руках чётки. Серые, потертые, с маленьким костяным крестом.

— А что с ними делать? Я… я молиться не умею, — признался Макс, поднял четки и посмотрел сквозь них на старика. — И молитву не знаю. Кузьма говорил, что в каждой приличной семье в моем возрасте уже знают «Отче наш», но у меня как-то…

— Молиться не нужно, — мягко перебил его Серафим. — Вспомнить.

— Чего вспомнить?

— То, что душу греет. Есть такое, что вспомнишь и на душе тепло становиться?

Макс нахмурился.

— Я не понял.

Старик положил руку на стол. Пальцы у него были сухие, с крупными узлами на суставах, но спокойные.

— Подумай о том, от чего у тебя самый плохой день не таким мрачным становится. О том, что вспоминаешь, когда холодно и неоткуда тепла взять. Просто подумай. И перебирай.

Макс недовольно поджал губы, разглядывая чётки, а затем неуверенно зыркнул на учителя. Чернов ничего не ответил. Серафим тоже молчал.

— О пирогах с капустой можно думать? — осторожно уточнил Макс. — Они меня сильно греют.

Серафим коротко усмехнулся.

— Можно и о пирогах, отрок. Душа сама знает, что у тебя в ней.

— Ну… пироги, так пироги… — буркнул ученик и опустил взгляд на бусины.

Чернов наблюдал молча. Под пальцами ученика одна бусинка щёлкала за другой. Брови сошлись в переносице, мальчишка ёрзал, шмыгал носом, что-то беззвучно перебирал губами. Перебрал ещё бусину, ещё одну, ещё.

Потом губы дрогнули, мальчишка замер и поймав мысль слегка улыбнулся.

Брови разошлись.

Лицо мальчишки постепенно разглаживалось, словно с него стекало какое-то невидимое напряжение. На щеках появился слабенький румянец, не от мороза, а откуда-то изнутри. И уголки рта поползли вверх. Едва-едва, но старец заметил и кивнул.

Под пальцами Макса что-то сухо хрустнуло.

По одному из серых бусин пробежала тонкая трещина, за ней еще одна. Серый верхний слой осыпался крошкой на стол, и из-под него проступил теплый оранжевый камешек. Внутри камешка медленно, словно за мутным стеклом фонаря, затеплился огонек.

Чернов, сидевший рядом тяжело вздохнул и распахнул тулуп. Он с натугой втянул носом воздух.

Хрустнула вторая бусина. Серая крошка посыпалась на ладонь Максу. Под ней снова огонёк. Третья бусина… На стол, на колени, на пол посыпалась мелкая каменная пыль, а в руках мальчишки разгорались, одна за другой, жёлтые камешки, словно из мутного янтаря.

Макс этого не видел. Он сидел, прикрывая глаза, и улыбался той неловкой, чуть смущённой улыбкой, с которой обычно смотрел фотографии матери. С улыбкой сына, что получил от матери пирог и теперь с удовольствием его уплетал. С той улыбкой, которая появляется на губах от просто поглаживания по голове от близкого человека.

Чернов перевёл взгляд на старика.

Серафим смотрел