Феликс Разумовский - Прокаженный

Когда-то давным-давно родная партия направила красномордого толстячка из уютного райкомовского кабинета на борьбу с преступностью, и хоть времени прошло с тех пор немало, но коммунарская закваска давала о себе знать, и он ответствовал по-партийному, уклончиво:

— В семье не без урода, а за всем не уследишь.

— Ты смотри, как поет. — Первый встал с кресла и особенным образом, с «подходом», приблизившись к толстячку, сказал негромко: — Папа, ты не въезжаешь в тему, — людей нормальных повязали, хаты засветились, завод сгорел, жмуров выше крыши, на кого все это повесить, а?

Сказанное он для наглядности сопроводил движениями растопыренных татуированных пальцев, и смотреть на него было жутковато.

— Ладно, ладно, — промолвил Второй, — стопори качалово, здесь все люди интеллигентные. — И, взглянув пристально на побледневшую харю толстого, произнес: — Надо проанализировать случившееся и сделать выводы, чтобы впредь такое не повторялось.

Сам Второй работал в органах много лет и по себе знал прекрасно, что не ошибается тот, кто ничего не делает. Давно еще, на заре своей кагебешной молодости, когда он служил в ПГУ — внешней разведке, — судьба зло посмеялась над ним. Проклятые капиталисты за бешеные деньги всучили ему чертежи подводной лодки образца четырнадцатого года, и пришлось коренным образом сменить профиль работы — заняться хозяйственно-чекистской деятельностью. У любимой партии было, как известно, множество младшеньких коммунистических сестренок, и вот, чтобы всю эту свору прокормить, пришлось Второму торговать оружием, толкать наркоту и вписываться в другие неприглядные темы. Насмотревшись за долгие годы служения отчизне всякого, он твердо знал, что жизнь полна сюрпризов, а на блатные замашки Первого смотрел косо и неодобрительно.

— Ну вот что, голуби, — впервые подал голос Четвертый, высокий, видный мужчина, обладатель хорошего костюма и неплохого кабинета в Смольном, — вы тут анализируйте, пожалуй, сами, мне это неинтересно совсем. Только не забудьте, что городу деньги нужны, а также то, что незаменимых людей не бывает.

Он сделал ручкой демократический привет и отчалил, оставив все общество в настроении пакостном.

— Да… — вздохнул наконец Третий и, взглянув на толстячка, поинтересовался: — Так что это за сволочь у тебя не одобряет конверсию?

Самого его жизнь не баловала — дослужиться от сержанта до генерал-полковника ох как не просто. Все было: и голод, и холод, помыкался по баракам, называемым офицерскими общежитиями, предостаточно, полжизни не имел ни кола ни двора; и вот, когда, кажется, достиг всего, — здрасьте вам, сволочи демократы затеяли перестройку. Не стало ни денег, ни почета, ни уважения, да и вообще всем он оказался до лампочки. Хорошо, хоть нашлись умные головы — приспособились психогенный газ РБГ-48 на наркоту перегонять. Во-первых, деньги, и немалые, во-вторых, при деле, а что касаемо нынешней молодежи, этой самой наркотой ширяющейся, так худую траву и с поля вон — бездельники все, ни на что не способные, восемнадцати летние оболтусы ни разу подъем переворотом сделать не в состоянии, ну что из них получится? Определенно ничего хорошего.

Между тем румяный достал бумажонку и, прочитав написанное, сказал:

— Зовут его Сарычев Александр Степанович, майор он, характеризуется положительно, награжден…

— Замочить его надо, — нетерпеливо вклинился Первый, — расписать так, чтоб о свою требуху спотыкался, можно еще «на марс отправить», а вернее всего — маслину в лобешник, сразу умничать перестанет — нечем будет.

На секунду повисла пауза, затем Второй пощелкал языком и с неодобрением заметил:

— Ну замочишь ты его — и сделаешь народным героем, а все окрестные оперы будут не просто службу нести — они начнут мстить и делать все возможное, чтобы такое не повторилось с ними, — будет ли все это хорошо? — Он замолк и пристально взглянул в серые глазенки пухлого мента. — Нет, надо этого Александра Степановича достать по-умному, чтобы он сам еще и крайним оказался.

Красномордый согласно кивнул пару раз головой, прищурился и сказал, улыбаясь:

— Окажется, как пить дать, окажется. Печенками, сука, рыгать будет.

Второй выждал паузу, белозубо улыбнулся и ласково промолвил:

— А вот уже тогда и замочить его можно. Без эксцессов, не торопясь.

Утром, по пути в сортир, майор Сарычев в коридоре повстречался с супругой. Ольга Петровна только что вышла из-под душа, самую главную прелесть ее едва прикрывали черные трусики с красными кружавчиками, грудь была хоть и солидных размеров, но стоячая, и пахло от нее обворожительно.

— Саша, давай поговорим, — попросила она и почему-то посмотрела на свои замечательные коленки, кожа на которых была нежная и бархатистая, как персик.

— Давай, — согласился Сарычев, примерно уже представляя, о чем пойдет речь.

— Саша, нам нужно пожить врозь, так больше продолжаться не может, — без всякого выражения, заученно произнесла супруга. — Я заберу кое-что из мебели.

— Забирай, — мотнул головой майор, перед глазами которого опять появилось лицо мертвого Самойлова с конопушками на носу, и добавил тихо: — Действуй.

На том и порешили. Ольга Петровна отправилась по своим девичьим делам, а майор поехал на кладбище.

Уход жены почему-то не тронул его совершенно — получилось как со старым, больным зубом. Пока лечишь его, он болит и причиняет массу неудобств, а стоит только выдрать — все, никаких проблем, даже никогда и не вспомнишь о нем.

«Да, буддисты правы, этот мир полон страданий», — согласился майор Сарычев с принцем Гаутамой и всю оставшуюся дорогу до кладбища ехал безо всяких мыслей, на автомате.

На погосте было холодно. С ясного, кристально-голубого неба непонятно откуда падали редкие снежинки, а зимнее, низко стоящее солнце казалось остывшим, оранжево-красным блином. Народу было немного, в основном все свои, милицейские. Майор и раньше знал, что Самойлов был детдомовский, но только сейчас понял, как это страшно, — проводить капитана в последний путь пришли только квартирная хозяйка, сдававшая ему комнатуху, да какая-то молодая девица, не жена, а так, одна из многих.

Могилу вырыли недавно — она еще не была присыпана снежком, — и по краям ее Сарычев заметил следы ковша — было ясно, что копал «Беларусь», — и почему-то настроение у майора испортилось окончательно. Он уже не впервой хоронил сослуживцев и примерно представлял дальнейшее: коротко, чтобы не застудить горло, генерал толкнет речугу, кто-нибудь еще поклянется отомстить и не забыть отважного чекиста и хорошего парня капитана Самойлова, да только Пете от этого не будет легче — вон он лежит неподвижно, одетый в милицейскую «парадку», и снежинки не тают на его веснушчатом курносом носу. Сарычев вдруг ощутил, что предметы вокруг него становятся какими-то серо-бесформенными и видятся как бы сквозь пелену — в этом был виноват, конечно, резкий, холодный ветер, — и, вытерев слезы, майор несколько раз сглотнул что-то тягуче-горькое, стоявшее в горле, постепенно обретая контроль над взвинченными нервами.