Александр Романовский - Цвет ярости - алый

Безволосый завопил. Рука его нелепо дернулась, пальцы разжались. “Гладиус” скользнул к усыпанному песком полу. Курту это падение, продиктованное неумолимой силой тяжести, показалось слишком медленным. Он протянул лапу и ухватился за рукоять. Рифленая поверхность, влажная от пота безволосого, легла в ладонь.

За долю секунды до того Волк, уловив за спиной смутное движение, пригнул голову. Сверкающие острия трезубца пронеслись в каких-то сантиметрах от черепа. Взволнованный воздух взъерошил мех на затылке. Для Курта, однако, это было недостаточно быстро. Он взял рукоять меча удобнее и повел ею назад, – так отгоняют назойливую муху, – не для того, чтобы раздавить, а чтобы внушить опасения.

Безволосый отскочил и встал в защитную стойку.

Но Таран говорил, что зашита в любое мгновение может смениться нападением.

Курт с нарочитой медлительностью обернулся. Каждая лапа его сжимала по блестящему “гладиусу”. Он стоял прямо, не сводя глаз с единственного противника. Однако периферийное зрение безостановочно ощупывало окружающее пространство. Безволосый с пробитым боком лежал на арене, не двигаясь, с закрытыми глазами; из перерезанного горла другого продолжала течь кровь, но уже тонким, неторопливым ручейком; третий лежал на спине, словно черепаха, и пытался ощупать руками страшную рану. На губах у него проступила розовая пена.

Четвертый же крепко вцепился в трезубец.

Толпа наверху начала выкрикивать что-то невнятное – Курт не понимал слов, те звучали слишком медленно. Похоже, по адресу последнего из команды Джона Стивенсона летели поощрения (либо, что действовало эффективнее, – оскорбления), потому как безволосый принялся медленно переступать ногами. Трезубец в сильных руках терзал воздух, словно жуткий, невообразимый миксер.

Волк стоял и не двигался.

Когда безволосый наконец пошел в атаку, Курт стоял на том же месте, что и раньше. Оба “гладиуса” глядели вертикально вниз. Металлическая змеиная морда с раскосыми бойницами неуклонно приближалась. Из обеих дыр смотрели два пылающих ненавистью глаза, а из пасти разве что не высовывался раздвоенный на конце язык… Его, впрочем, заменяло тройное стальное жало.

Курт стоял, не двигаясь, пока гладиатор продвигался вперед, плавно и уверенно, как кобра, передвигая ноги с инстинктивно и непогрешимо рассчитанной точностью. Движения напоминали грациозные танцорские па, доведенные бесчисленными тренировками до автоматизма… И все-таки Волк неторопливо приспустил шторки век. Казалось, у него оставалось время вздремнуть. Глаза, впрочем, по-прежнему отмечали каждую песчинку, что перемещалась на пути гладиатора.

Наконец змея ударила.

Раскосые глаза прыгнули к Волку, и три блестящих лезвия устремились следом. Курт стоял, не шевелясь. Мечи его были опущены вниз. Грудь и шея – до неприличия открыты. Гладиатор поступил вполне предсказуемо, избрав в качестве мишени адамово яблоко.

Толпа за решетчатым куполом испустила напряженный вздох, будто одно живое существо.

Когда от намеченной цели лезвия отделяли какие-то сантиметры, Волк не стал медлить. Он скользнул в сторону – так внезапно, будто и прежде там стоял, а гладиатор просто-напросто не рассчитал траекторию. Мечи Курта поднялись и, взвыв от натуги, с лязгом рухнули меж клыков тройного жала. Курт повел обеими лапами, и клинки скрестились. Трезубец оказался намертво зажат в этом капкане. Глаза безволосого – их было отчетливо видно в отверстиях забрала – не успели даже округлиться, когда Курт предпринял следующее действие. Он шагнул назад и дернул мечи на себя. Трезубец выскользнул из рук безволосого, будто скользкая рыба из рук незадачливого рыбака. Грациозно вращаясь в воздухе, оружие пролетело несколько метров и упало на песок арены. Чуть дальше опустился и легкий “гладиус”, который Волк держал в левой лапе. Жуткое усилие заставило Курта разжать пальцы, чтобы не вывихнуть их или не порвать кожу ладоней.

Но правая лапа рукоять удержала.

Тем не менее Курт не спешил пускать клинок в ход. Гладиатор, вероятно, так ничего и не понял (для него все произошло слишком стремительно, а шары с порядковыми номерами так и остались атрибутом исключительно бильярда), когда правая нога Волка врезалась в его живот, будто пушечное ядро. Гладиатор отлетел на метр и тяжело плюхнулся на спину.

Опустив меч, Волк поднял голову.

Безволосые, обступившие купол, хранили завороженное молчание. Затем кто-то крикнул:

– Убей!

Этот вопль подхватили двое-трое, к ним присоединилось около дюжины. В ладоши, как ни странно, никто не захлопал: обещанных Хэнком аплодисментов Волк так и не дождался… Толпа, похоже, просто не знала, чего ждать от этого мохнатого парня.

Рукоплесканий он пока не заслужил.

– Убей! Убей! Убей!

Болельщики скандировали это с таким остервенением, что любые аналогии с хоккейными фанатами не выдерживали никакого сравнения. Вопль “Шайбу! Шайбу!” казался писком младенца. Здесь же в прямом смысле алкали крови. Жаждали увидеть, как прямое лезвие “гладиуса” прервет очередную жизнь – хладнокровно и беспощадно.

Курт повернул голову и поглядел на Тарана.

Тот поднял правую руку. Большой палец был отставлен от кулака и смотрел вертикально вверх. Толпа тут же притихла, слышалась лишь чья-то невнятная возня – кто-то, похоже, делил деньги. Хэнк повернулся. Волк понял, что тот смотрит на Джона Клинка Стивенсона. Оба безволосых хранили напряженное молчание и лишь скрестили взгляды. Глаза Стивенсона смотрели твердо, потому как прозвище (и, вероятно, репутация) обязывало. Таран отвернулся и поглядел себе под ноги – на “волчонка”.

Толстый палец пополз вниз, будто стрелка тахометра.

Толпа взревела.

– Убей! – взвизгнул кто-то.

Волк стиснул челюсти. Бывший обладатель трезубца лежал на спине, где и упал; грудь его тяжело вздымалась. Из-под забрала торчал черный от щетины подбородок. Парень был безоружен и даже не пытался подняться на ноги. “Гладиус” в волчьей лапе, судя по всему, его заворожил. Звуковой фон кровожадной толпы немало этому способствовал.

– Убей! Убей! Убей!

Курт посмотрел по сторонам. Там, там и там распластались на арене бездыханные тела. Все трое, судя по всему, испустили дух. И повсюду в глаза бросались кроваво-алые пятна. Кровь образовала лужи, полосы, кривые и даже спирали.

Таран решительно ткнул опущенным пальцем.

Волк оскалился и покачал головой. Он не собирался делать ничего более того, что он уже натворил. Защищать собственную жизнь – одно, и совсем другое – убить безоружного по чьей-то прихоти. Курт отнюдь не считал себя положительным персонажем. Он, в конечном итоге, стал причиной гибели собственной Стаи. Любить безволосых у него не было оснований, однако Волк не желал убивать по указке. Заставить же его очень непросто. Хэнк знал об этом не хуже.