Любить Палача. Обратный отсчёт - Ian luv

Я закрыла глаза, чувствуя, как машина трогается с места. я была зажата между молотом и наковальней, между красным таймером и черной бездной. И впервые я поняла: мне не жаль никого из них.

Мне жаль только себя.

И если для того, чтобы выжить, мне придется выбрать сторону... я выберу ту, которая даст мне больше времени. Вопрос был лишь в том, кто из этих двух монстров лжет меньше.

Майбах несся в сторону Сити, сверкая фарами, а в моем кулаке нагревалась смерть Демьяна Калашникова. Или мое спасение. Сегодня ночью я не усну. Сегодня ночью я буду думать, готова ли я стать убийцей, чтобы перестать быть жертвой.

Машина скользила по ночным артериям Москвы, словно капсула с ядом в венах умирающего гиганта. За тонированным стеклом проносились огни — размытые, яркие, равнодушные. Город жил. Город дышал. Город пожирал время миллионов людей, даже не замечая этого, в то время как я сидела в кожаном кресле Майбаха и сжимала в потной ладони смерть одного конкретного человека.

Ампула.

Гладкое, холодное стекло врезалось в линию жизни на моей ладони. Виктор Волков назвал это «блокатором». «Свободой». Но я знала, что это ложь, завернутая в красивую обертку благородства. Это было оружие. И курок сейчас находился под моим пальцем.

Демьян молчал. Он сидел, отвернувшись к окну, и в отражении стекла я видела не его лицо, а призрачное свечение красных цифр.

00:05:15.

Пять минут и пятнадцать секунд. Вот цена нашего вечера. Вот сколько у него осталось до того момента, как сердце остановится, а душа — если она у него вообще была — провалится в ту самую бездну, о которой говорил Волков.

Тишина в салоне была густой, вязкой. Она пахла дорогой кожей, его парфюмом с нотками сандала и озона, и моим собственным страхом. Странно, но страх пахнет металлом. Ржавчиной.

— Ты дрожишь, — его голос прозвучал глухо, не нарушая тишину, а вплетаясь в нее.

Демьян не повернул головы.

— Мне холодно, — соврала я.

Это была неправда. В машине работал климат-контроль, поддерживая идеальные двадцать два градуса. Меня трясло не от холода. Меня трясло от ощущения, что внутри меня разрастается пустота. Огромная, черная дыра, которая засасывала остатки сил. Танец с Волковым, напряжение вечера, близость Демьяна — все это вычерпало меня до дна.

Я чувствовала себя старым домом, из которого вынесли всю мебель, содрали обои и оставили только голые, несущие стены, готовые рухнуть от любого сквозняка.

— Мы почти приехали, — сказал он. В его тоне не было привычной властности. Только усталость. Бесконечная, свинцовая усталость человека, который бежит марафон со смертью уже три года.

Машина плавно затормозила у подножия башни «Федерация». Стеклянный монстр уходил в небо, протыкая низкие московские облака. Наша тюрьма. Мой эшафот.

Швейцар открыл дверь. Я попыталась выйти, но ноги подвели меня. Мир качнулся, смазываясь в пятно. Асфальт вдруг оказался слишком близко.

— Арина!

Руки Демьяна перехватили меня за мгновение до падения. Жесткие, сильные руки. Меня обдало жаром его тела.

— Я в порядке, — прошептала я, пытаясь отстраниться. — Просто голова закружилась.

Он не слушал. Он подхватил меня на руки, как куклу, игнорируя взгляды охраны и персонала.

— Лев! — рявкнул он, и начальник безопасности материализовался рядом, словно тень. — Лифт. Блокируй этаж. Вызывай Киру. Сейчас же.

— Она должна была приехать для планового осмотра через час, — четко отрапортовал Лев, нажимая кнопку вызова.

— Пусть приедет сейчас. Иначе я разнесу эту клинику по кирпичу.

Меня несли к лифту. Я уткнулась лицом в плечо Демьяна, вдыхая запах его пиджака. Ткань была колючей. Я чувствовала, как бьется его сердце. Ровно. Сильно. Чужое сердцебиение, купленное за счет моих лет.

00:05:05.

Мы вошли в лифт. Зеркальные стены многократно отразили нас: мужчину в черном смокинге с бледным, искаженным яростью лицом, и девушку в вечернем платье, висящую на его руках, как сломанный цветок.

Я посмотрела на свое отражение и вздрогнула.

Под искусственным светом галогеновых ламп мое лицо казалось не просто бледным — оно было прозрачным. Под глазами залегли темные, фиолетовые тени, похожие на синяки. Но страшнее всего было другое.

У виска, там, где раньше пробивалась тонкая серебряная нить седины, теперь белела широкая прядь. Она стала толщиной с палец. Мертвенно-белая полоса в каштановых волосах. Метка. Печать времени, которое я отдала.

— Не смотри, — резко сказал Демьян, заметив мой взгляд. Он прижал мою голову к своей груди, закрывая обзор.

— Я седею, Демьян, — мой голос был похож на шелест сухих листьев. — Мне двадцать четыре года, а я выгляжу так, будто мне сорок.

— Замолчи.

— Ты выпиваешь меня.

— Я сказал, замолчи! — лифт дернулся, останавливаясь на девяносто пятом этаже. Двери разъехались.

Он внес меня в пентхаус и опустил на широкий диван в гостиной. Огромные панорамные окна открывали вид на ночную Москву, но сейчас этот вид вызывал у меня тошноту. Город мигал, пульсировал, насмехался.

Демьян отошел на шаг, срывая с шеи бабочку. Его пальцы дрожали. Таймер над его головой показывал 00:04:55. Стресс пожирал его время быстрее, чем обычно.

— Где Кира? — прорычал он в пустоту.

— Я здесь.

Голос моей подруги донесся от входа. Кира вошла стремительно, на ходу расстегивая пальто. В руках у нее был медицинский кейс. Она выглядела встревоженной, но собранной — профессиональная маска, за которой она прятала страх перед тем, во что ввязалась.

Она подбежала ко мне, упала на колени рядом с диваном.

— Рина, слышишь меня? Посмотри на свет.

Она щелкнула фонариком, светя мне в зрачки. Я поморщилась. Свет резал глаза, словно бритва.

— Тошнота? Головокружение? — отрывисто спрашивала она, щупая мой пульс. Ее пальцы были холодными.

— Слабость, — выдохнула я. — Внутри... пусто. Как будто органы вынули.

Кира бросила быстрый взгляд на Демьяна, который стоял над нами, сжимая спинку кресла так, что кожаная обивка скрипела.

— У нее тахикардия, — сказала Кира. — Давление критически низкое. Демьян, отойди. Твое присутствие... оно давит на нее. Я читала отчеты. Психосоматика усиливает физический распад.

— Это не психосоматика, — хрипло отозвался он. — Это энтропия.

В этот момент в горле у меня запершило. Сначала легко, будто туда попала пылинка, а потом спазм скрутил грудную клетку так, что я согнулась пополам.

Кашель вырвался наружу грубым, лающим звуком. Я прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать его, но тело предало меня. Второй спазм был сильнее. Третий — разорвал легкие болью.

Я почуввала на губах что-то теплое и соленое. Металлический привкус.

Кира ахнула. Демьян замер, превратившись в статую.

Я медленно отняла руку от лица.

На моей ладони,