Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Палец остановился сам, на середине листа, там, где стояло моё имя.

«…Вы спрашиваете о детях. Младшие растут и хлопот не доставляют, кроме шума. А за старшего мне тревожно. Игорь слишком любознателен, и говорю я это без всякой гордости. Сын явно пойдёт по моим стопам, да он уже пошёл, и на месте ему не усидеть. И если Игорь не найдёт ту единственную, которая поймёт его так, как поняла меня Лена, то не доживёт и до тридцати».

Со следующей строки отец опять писал о деле.

Я сложил листы, как они лежали, и стал заталкивать конверт обратно в пачку. Он не шёл, упирался в соседний, и соседний, уже вскрытый, раскрылся у меня в пальцах. Из него выскользнул картонный прямоугольник и упал на бетон лицевой стороной вниз, прямо напарнице под ноги.

Маша подняла его, не переворачивая, стряхнула с края пыль и протянула мне, а сама отвернулась к верстаку и стала разглядывать крепёж инструмента.

На обороте отцовской рукой стояло «Сахалин, июнь», и больше ни слова.

Снимали на крыльце нашего дома, солнце светило в глаза, заставляя всех щуриться. Отец стоял за мамой и держал руку у неё на плече. Мать сидела на стуле с младшим на коленях и держала его за обе ручки, чтобы не вертелся. Сестра в белом платье пристроилась рядом и одной рукой прижимала к себе погодок в матросских костюмчиках, а другой ловила за воротник того из них, кто смотрел не в аппарат, а куда-то вбок. Все при параде, и только я сбоку, у перил, в старой кожаной куртке с разодранным рукавом.

Мама за завтраком просила меня надеть новый костюм и никуда не уходить. А я ушёл на северные скалы, где на уступе гнездились бакланы, потому что поспорил с соседским Митькой, что достану яйцо. Яйцо я достал, клок рукава оставил на камне и прибежал, когда фотограф уже расставлял всех для кадра. Переодеваться времени не осталось, и отец ничего не сказал, только поставил меня с краю, рваным рукавом к перилам, но рукав всё равно попал в кадр.

Я хмыкнул, и Маша обернулась.

Створка ворот скрипнула второй раз, когда карточка всё ещё лежала у меня на ладони.

Клавдия Петровна вошла с большой корзиной под полотенцем, а внучка лет десяти тащила следом вторую, поменьше, обеими руками, и смотрела не под ноги, а на инквизиторские плащи.

Гена поднялся с табурета.

— Клаш, я это… ты прости, я…

— Дома, Гена, — она махнула рукой, не глядя на мужа. — Всё дома.

Он постоял и опять сел.

— Я ненадолго, — сказала Клавдия Петровна всем сразу, уже снимая полотенце. — Вы ж голодные, небось, с дороги-то.

Анна подошла к ней первой, помогая.

— Спасибо вам. Мы уже скоро уйдём, у нас поезд.

— Какой поезд на ночь глядя? — Клавдия Петровна выпрямилась. — Он у нас один, в пять, и тот ушёл.

— За нами отдельный подадут, — сказала Анна, взяв у внучки корзину и расставляя всё на стол.

Пожилая женщина посмотрела на Анну, потом на Захара, потом опять на плащи и поправила платок.

— Ну, раз отдельный… Вы уж не обессудьте, у нас по-простому, мы люди не благородные, без магии мы.

По-простому вышло так: чугунок варёной картошки, ещё горячей, с луком и укропом, горшок тушёной говядины под крышкой, каравай, пирожки с капустой и отдельно сладкие, с вишней, и бутыль кваса. Запах пошёл такой, что Санька громко сглотнул.

Клавдия Петровна наложила полную миску и поставила перед мужем.

— Ешь. Опять, поди, с утра ничего в рот не брал.

Гена взял ложку и так с ней и сидел.

Потом женщина подошла ко мне, поставила миску на верстак, оглядела меня с головы до ног и задержалась на ботинках не по размеру.

— А вы, никак, ещё похудели? Работа у вас, видать, такая, что и поесть некогда.

— Бывает, — сказал я, пожав плечами.

Внучка тем временем подошла к Маше и осторожно потрогала край её плаща, а потом кобуру.

— Тётенька, а вы из этого пистолета в людей стреляете?

— Это револьвер, — Маша присела, чтобы оказаться с девочкой вровень. — Стреляю. Только редко. И в очень плохих людей.

— А ножик у вас зачем такой большой?

Маша вынула из ножен рунный нож, бросив на него немного магической энергии для подпитки. Клинок тут же засветился замысловатым рисунком.

— Смотри, как он умеет.

Она взяла со стола каравай и отрезала ломоть. Лезвие беззвучно прошло через корку, и девочка ахнула.

— Вот зачем, — сказала Маша и отдала ей отрезанный кусок хлеба.

Бабушка посмотрела на нож, потом на внучку, но ничего не сказала.

Ели молча. Клавдия Петровна довольно смотрела на то, как быстро исчезала принесённая еда, и с улыбкой подкладывала добавку.

Первым миску приговорил Санька и после ещё дважды добавлял себе этой простой и вкусной еды. Захар ел стоя, прислонив лом к креслу. Во втором кресле, морозовском, дремал рыжий кот, он зашёл вместе с бабушкой и внучкой, но еды не клянчил, сразу полез на излюбленное место. И ведь теперь его никто не будет оттуда сгонять. Гена так и сидел с ложкой над миской, пока Анна не подсела к нему и не сказала что-то совсем тихо, и только тогда начал есть.

Я с аппетитом приговорил две полных миски. Давно не доводилось поесть такой вкуснотищи. Потом только заметил, что ел и смотрел на старое фото. Убрал в нагрудный карман.

Приняв от всех искренние благодарности, Клавдия Петровна ушла, когда чугунок опустел полностью, и уже в воротах обернулась.

— Корзины завтра заберу. А ты, Гена, не засиживайся.

Гена кивнул, когда створка за ней уже закрылась, потом мотнул мне головой в глубину мастерской и пошёл первым.

За дальним концом верстака, под холстиной, стоял токарный станок. Голоса от столика сюда долетали только общим гулом.

Моисеев откинул чехол, провёл ладонью по станине и посмотрел на пальцы, хотя пыли там и не было.

— Игорь, ты не подумай, что я смерти боюсь, — сказал он. — Одну уже пережил. Вторая меня не шибко пугает.

— А что пугает?

— Как Клаша потом проживёт, — он поднял на меня глаза. — Меня ж тут каждая собака знает, мои машины по всем колониям бегают. А когда за мной придут, об этом узнают все. Ей же потом на рынок