Капля крови на бусине дзи - Элла Чак
Я слышала, как от боли вскрикивал Фан, когда получал хлыстом по рукам, но вопил в полный голос он только одно: «Не выходи, Шэнь! Прячься! Убегай!» В тот раз меня и Фана спас золотой шмель, залетевший отцу под рубашку, и пока он лупил самого себя, прогоняя насекомое, Фан протянул мне руку, и мы убежали в дом его матери, где мне позволили переночевать на гамаке в пристройке с инструментами и накормили ужином.
Юншэн, Фан и я много трудились в поле. Мы носились по золотым долинам рапса босыми ногами, гоняя пасущихся серых коз. Из-под наших ног взмывали к небу черно-золотые пухлые шмели, и такое это было счастье увидеть на горизонте очертания мальчишек, пригнавших за мной на велике, – верного защитника Юншэна и его лучшего друга Лян Фана, любить которого я не переставала, даже став взрослее.
Даже зная о его подружках.
И после того, как он стал моим невыносимым начальником.
Всегда.
Никто не видел красную нить, связавшую наши души, рухнувшие в кольцо времени небесного шмеля. И до какого-то времени я тоже не могла понять, почему меня так тянет к человеку, который отказывается быть со мной?
Он боится?
Он меня не любит?
Он испытывает чувство вины, что не уберег моего брата?
Ответы я получу чуть позже.
Взрослая жизнь не вспоминает детских сновидений, а если оборачивается к ним, то грезы превращаются в кошмар, а кошмары – в явь.
В черно-золотых кольцах времени на шубке небесного шмеля где-то далеко осталось детство: велосипед Лян Фана, стадо серых коз, догонялки со шмелями, чайные кусты Алой мантии, которые тянулись ко мне всеми листочками, стоило оказаться на грядке… и даже Маофэн.
Я возненавидела богов за то, что они отобрали у меня брата.
А еще больше я возненавидела правду, которой у меня не было: кто убийца? Кто и почему он отнял брата?!
Расследовать дело, в котором нет ни мотива, ни улик, ни свидетелей, ни подозреваемых, пришлось с чистого листа, или с листочка чайного куста.
Пусть у меня не было земных улик, но были небесные: гуань дао, бусина дзи и чай.
Все эти артефакты были связаны со смертью Юншэна.
Бусина с иероглифами «Маофэн» знает ответ. Именно она пропала. Она была нужна убийце брата. Если я расшифровала древнюю надпись, то рано или поздно заполню пустую строчку с именем убийцы.
В тот момент я не знала, что на поиск правды уйдет две тысячи лет, а расплата за знание окажется убийственной.
Глава вторая
Связанные красной нитью
Время может быть клеткой. Но ключ всегда рядом, на тонкой красной нити сердца.
Отец и брат не разговаривали пять лет с того дня, как Юншэн покинул дом без отцовского благословения.
Мать была покладистой женой и делала все, что говорит ей муж, но она перестала смотреть ему в глаза. Она подчинилась и не приближалась ко мне лишний раз. Не обнимала и не успокаивала. Не целовала и именем «Ан-Ан» не назвала больше никогда, а я больше не слепила из глины ни одного чайного божка, опасаясь, что отец снова отберет у меня даже кусок сухой глины, делающий меня чуточку счастливее.
Я не любила находиться дома с семьей, но идти мне было некуда, и чтобы есть горячую еду и спать на теплом кане – печной кровати, приходилось много работать и много молчать.
Отец никогда не говорил этого вслух, но я видела его взгляды, обращенные к земляной дороге, со стороны которой он ждал появления сына, а тот не приходил. Чтобы проводить больше времени под открытым небом, отец рубил бамбук и клеил зонты, покрывая их рисовой бумагой и маслом, – не намокающие ни под каким ливнем.
Этому знанию более трех тысяч лет – как и чем смазать бумагу, чтобы она не пропиталась влагой, чтобы отталкивала дождь. Порой мне казалось, отцу тоже три тысячи лет. Что он и я, как зонт и вода, – отталкиваем друг друга.
Возможно, боги сжалились над стариком и всеми нами. В последний день жизни Юншэна мы все увидели его, когда он явился внезапно и без предупреждения на пятидесятилетие отца. Я наблюдала за листочками Алой мантии, тянущимися к ступням брата, пока он шел по тропе и нес что-то огромное и вытянутое у себя на плече.
Чайный куст желал то ли остановить его, то ли к нему прикоснуться. Юншэн прошел мимо, как обычно, ничего не заметив, а я выбежала на тропу и провела рукой по листочкам.
– Он дома, все хорошо!
Листья чая сложились треугольником и быстро-быстро замотали веточками из стороны в сторону.
– Что не так? – я обернулась на желтые окна дома, слыша радостные возгласы отца, – они рады, что брат приехал. Мы все помиримся! Отец даст благословение Юншэну на учебу, не бойся, – успокаивала я разбушевавшийся чайный куст, который то и дело переворачивал листья алой стороной, демонстрируя мне кровавый орнамент (тогда я еще не знал, что он точь-в-точь совпадет с тем, что окажется под разбитой головой Юншэна).
Брат окрикнул меня из приоткрытого окна, и я побежала в дом. Я скучала без него и не хотела, чтобы он решил, что болтовня с растением важнее встречи с ним.
Оказалось, что тот вытянутый предмет – подарок отцу. И не что иное, как… гроб[8]. Дарить гроб – это высший знак уважения и почтения.
В том гробу отец действительно похоронил себя. Вместе с телом брата была погребена душа отца, давно забывшего про второго ребенка.
Отец винил себя в смерти Юншэна.
Это он не благословил его на обучение в университете и переезд в город. Это он не разговаривал с ним пять лет и только на пятидесятилетие, когда отец изо всех сил скрывал, как сильно он ждет приезда сына, и когда прятал слезы, стоило тому показаться на проге, только тогда отец обнял своего наследника. Как обнимал он его, закрывая крышку гроба, отдав четыреста тысяч юаней[9] за организацию похорон и покупку кладбищенского участка, земли для которого в Китае почти нет.
В рот брата отец вложил настоящую золотую монету, решив не использовать имитацию: глину или бумагу ради экономии, что не было запрещено. Отец делал все, чтобы в загробном мире его сын ни в чем не нуждался. Он сжег столько ритуальных денег, домов, драгоценностей, мобильников, часов, машин и одежды из бумаги, что теперь у брата всего в сто раз больше, чем было здесь – в мире людей.
Через год в день памяти отец сжег целый бумажный дворец в три метра высотой, картонный поднос с такой же картонной едой