Клондайк - Андрей Васильевич Саломатов
— Время Божьего гнева, — повторил он. — Отдохни. Танька, дай человеку поисть.
Хозяйка очень ловко выскользнула из пещеры прямо по спине старосты. Тот лишь вовремя опустил голову и посильнее прижался к полу. И когда она исчезла в дыре, Зайцев раздраженно проговорил:
— Мне все равно, какое там время. Меня дома родственники ждут. Наверное, уже похоронили. — Однако после этих слов он вернулся на подстилку. Ему все же хотелось получить назад свои вещи, да и ссориться с этими странными людьми было опасно, тем более что их здесь было много, а он остался без оружия.
— Нам тогда тоже было все равно, — подняв на гостя пустые, запечатанные глазницы, произнес старик. — Я через это «все равно» потерял глаза и руки. Мы тогда еще в землянках жили. Потом закопались. И староста поведал гостю историю кудияровцев, которая, если убрать некоторые географические и этнографические особенности, мало чем отличалась от исхода евреев из Египта. Это была вчерашняя проповедь трактирщика, но сейчас Алексей услышал ее от начала до конца. Староста опустил лишь упоминание о приходе стояка, который должен был вывести кудияровцев назад в землю обетованную — в несравненную Кудияровку.
Слушая старика, Зайцев все более впадал в болезненную тоску. Поверить в то, что это реально существует, было почти невозможно. Плохо освещенная пещера, в которой он оказался, походила на склеп, а сам староста — на мертвеца далеко не первой свежести. «Бред, — думал Алексей. — Это даже не пигмеи Камеруна и не амазонские индейцы. Это земляные человекообразные обезьяны, почему-то говорящие по-русски. Интересно, в соседних деревнях хоть кто-то знает об их существовании, или мне все это снится? Может, я отравился ядовитыми испарениями и брежу? Может, я лежу сейчас где-нибудь на гнилом болоте, на островке и галлюцинирую?» Зайцев начал вспоминать, рассказывал ли кто-нибудь в Разгульном о поселении по ту сторону болот и его нелепых обитателях, но за всю неделю, которую он провел у родственников, Алексей слышал лишь бородатые советские анекдоты, жалобы на плохую жизнь, да несправедливые упреки в том, что у них в Москве булки и колбаса растут прямо на деревьях.
В пещеру вернулась хозяйка с глиняной миской дымящейся картошки. Она так же ловко переползла через старика, протянула гостю завтрак и зашептала:
— Шалавы эти набежали. Сучки течные...
— Танька, достань, — повелительно перебил ее староста, и хозяйка, словно фокусница, вытянула из лохмотьев старика небольшую книгу в истлевшем бязевом переплете, с совершенно затертым названием и почти исчезнувшим тисненым профилем.
— Вот в этой книге сказано, как мы должны жить,— кивнул староста в сторону хозяйки. — Жалко, прочитать не можем. Слова все какие-то мудреные. Знаешь грамоте?
Появление в земляной норе настоящей книги поразило Зайцева больше, чем сама пещера, а в руках грязной изуродованной дикарки она выглядела особенно противоестественно.
Алексей осторожно взял книгу, долго рассматривал сотни раз скобленый, измочаленный переплет, а затем раскрыл ее на титульном листе. «Устав Вооруженных Сил СССР», — про себя прочитал Зайцев и захлопнул книгу.
— У вас что же, и грамотных нет? — поинтересовался он и сам удивился своему вопросу. — Хотя, да, понимаю.
— Да, что называть грамотным, — уклончиво ответил старик и, пожевав губами, добавил: — Когда-то был один шибко грамотный, давно онемел.
В ожидании, когда начнут читать, староста вытянул шею и застыл с вожделением онаниста на сморщенном изуродованном липе. Вид его был отвратителен: в темном провале рта поблескивал мокрый язык, рубцы на запечатанных глазницах походили на швы, отчего казалось, будто глаза у него зашиты, а шевелящиеся крылья носа, благодаря пляшущему пламени коптилки, постоянно изменяли выражение лица. Чтобы окончательно походить на огромное насекомое, ему не хватало только усиков-антенн и жвал.
— Ну? Читай, — не выдержал старик.
— Не могу, — соврал Алексей. — Я тоже неграмотный.
— Неграмотный, — одними губами проговорил старик, и на лице его появилось выражение то ли досады, то ли разочарования. Он кивнул хозяйке, та осторожно, не спуская с Зайцева глаз, вынула у него из рук книгу и вернула на место — ловко закопала в грязных лохмотьях старосты. — Ты не тот стояк, — печально прошептал старик.
После признания Алексея староста потерял к нему всякий интерес. Несколько раз качнувшись из стороны в сторону, не разворачиваясь, он медленно начал выползать из норы и вскоре окончательно скрылся во мраке тоннеля.
— Не тот, — услышал Зайцев его голос, и кто-то невидимый передал новость дальше.
Алексей не знал, что ему делать: последовать ли за стариком или выждать, когда тот освободит проход. От разговора со старостой у него осталось неясное ощущение вины, жалости к этим людям и желание помочь, но еще больше ему хотелось поскорее выбраться отсюда и забыть о существовании подземных калек.
— Ешь, — сказала Танька и этим самым вывела его из состояния оцепенения.
— Ах, ну да, давай. Кто знает, когда еще... — принимаясь за угощение, вздохнул Зайцев.
Очищая картофелину, он размышлял о «священной книге». «Может, сказать старику, что он носит под брюхом? Вообще-то не стоит. Это все равно, что развенчивать Библию. Что, мол, на самом деле в ней зашифрована кулинарная книга. Хотя, почему бы и нет? Допустим, существует другой язык, где этими же буквами обозначаются другие звуки, а значит, слова и звучат иначе, и имеют другой смысл. И «нет ничего нового под солнцем» на самом деле означает: «возьмите полстакана муки». Не поверит. А начну настаивать... кто его знает? Разоблачение святынь — дело неблагодарное и опасное».
— Бред, — тихо проговорил Алексей.
— Кого? — откликнулась хозяйка. Она лежала на боку, положив голову на локоть, и наблюдала за пришельцем.
— А ты можешь объяснить, что сейчас происходит наверху? — спросил Зайцев. Он всмотрелся в Танькино бессмысленное лицо, поморщился и сформулировал вопрос проще: — Что такое «время Божьего гнева?»
— Бог посылает на землю гром и огонь, — спокойно ответила хозяйка. — Сеет смерть, наказывает ослушников. — Она очень грациозно откинула назад нечесаную голову и так томно потянулась, что Алексей опустил взгляд и принялся торопливо есть.
— А почему не слышно