О крови и проклятиях - Кортни Уимс

на грани бреда от того, как плотно он меня заполняет. Каждый его толчок вызывает во мне стон за стоном; он вознаграждает меня, задевая самую нужную точку и двигаясь в безупречном темпе. Его пальцы властно впиваются в мои бедра — от этого нажима наверняка к утру останутся синяки. И всё, что мне остается, — это лежать здесь и принимать это. Сама мысль о полной потере контроля поглощает любые другие соображения, пока в голове не остается лишь одно: я не хочу, чтобы это прекращалось. И боги небесные, эти его прерывистые стоны бросают в меня дрожь. То, как они балансируют на грани хриплого, надрывного всхлипа с каждым новым выпадом, выдавая его дикий восторг от того, как туго моя плоть сжимается вокруг его члена.

Его руки покидают мои бёдра, он нависает надо мной, сбрасывает волосы с моей спины и ведёт языком вверх по позвоночнику к шее, пока не находит ту самую точку, от которой меня неизменно пробивает дрожь.

Он приостанавливает толчки, и его горячее дыхание обжигает мне шею. Он оставляет лёгкий поцелуй за моим ухом.

— Можешь сколько угодно кричать о том, как сильно меня ненавидишь, — хрипло шепчет он. — Но мы оба знаем, как сильно ты любишь, когда я тебя беру.

Затем он опускается губами к сгибу между моей шеей и плечом и ощутимо, до сладкой боли кусает кожу, после чего его руки вновь охватывают меня за талию. Он обрушивает бёдра на меня короткими, жёсткими рывками, выбивая из моих лёгких остатки воздуха. Мои глаза закрываются, а тело содрогается от каждого нового удара.

Он вновь впивается зубами в точку между моей шеей и плечом. А затем мурлычет: — Дрожишь от меня?

Заметив, что мои дрожащие ноги вот-вот подогнутся, он подхватывает подушку, приподнимает мои бёдра чуть выше и подкладывает её мне под тазовые кости для удобного упора. Стоит мне расслабиться на ней, как он продолжает. Я не в силах делать ничего, кроме как стонать, пока он прижимает меня к постели своим весом и безжалостно берет. Я тону во всепоглощающем экстазе от того, как глубоко он заполняет меня. От этого упоительно-жестокого трения. Когда из его горла вырываются глубокие, низкие стоны, я раскалываюсь на тысячу осколков, выкрикивая его имя и все ругательства, какие только приходят на ум.

— Какая же ты красивая, когда кончаешь для меня, — рычит он мне на ухо. — Всю ночь. Ты будешь кончать мне на член снова и снова, пока не взойдёт солнце. Я не хочу, чтобы ты останавливалась.

Его руки крепко сжимают мои ягодицы, почти до боли зажимая кожу, удерживая меня широко раскрытой для него. Я сама начинаю отбивать ритм бёдрами ему навстречу, жаждая каждого дюйма его плоти. Одна из его рук скользит между моих ног и начинает выписывать круги вокруг клитора, пока я не выкрикиваю «да», в очередной раз срываясь в оргазм.

Он стонет, опьянённый каждым вызванным им оргазмом и подгоняя меня к следующему, словно наперегонки. Прижавшись ко мне всем телом, он вдавливает грудь в мою спину. Одна его рука обвивает моё плечо, ложась ладонью на горло спереди. Притягивая меня к себе, он задает ритм, пока мы покачиваемся на матрасе. Перед глазами вспыхивают звёзды, и я не могу сдержать плача от переполняющей меня эйфории.

— О, чёрт, — рычит он мне около виска. — Если будешь продолжать так рыдать, ты заставишь меня…

— Давай, — стону я в ответ на призыв, откидывая голову назад к его плечу.

Его хватка на моём горле усиливается, а вторая рука крепко сжимает бедро. Каждое его движение становится быстрым и рваным, когда он с рыком изливается внутри меня. Его толчки замедляются и замирают. Он выходит из меня и игриво хлопает меня по заднице.

Наконец я смотрю на него через плечо и, задыхаясь, усмехаюсь: — А как же «до завтрашнего утра»?

Он фыркает, скривив губы в кривой усмешке, и погружает в меня два пальца, смачивая их смесью из его и моей семени. — Кто сказал, что я с тобой закончил? Мне просто захотелось посмотреть, как хорошо ты принимаешь в себя всё моё семя.

Он возвращает член на место и нависает надо мной. Его губы касаются моего уха, когда он шепчет: — Завтра ты не сможешь сделать и шага, чтобы не вспомнить обо мне.

Остаток ночи мы шли от раунда к раунду. Никогда прежде у меня не было столько секса. В конце концов, когда запястья начинают ныть от оков, он снимает их.

И где-то между подходами нас окончательно валит с ног истощение.

***

Я просыпаюсь от звука шарканья и, открыв глаза, вижу перед собой спину Дэриана. Он уже встал с постели, снова натянул рубашку и сейчас натягивает штаны. Моргая, чтобы прогнать остатки сна, я приподнимаюсь на локте и смотрю, как он одевается в лунном свете, прежде чем потянуться за своими оковами, собираясь надеть их обратно.

— Что ты делаешь? — прямо спрашиваю я.

Он вздрагивает, затем бросает через плечо: — Возвращаюсь туда, где мне самое место. В грязь… на пол.

— С каких это пор? Он ведь никогда раньше не отказывался делить со мной постель.

Он замирает, раздумывая. Затем резкими, дёргаными движениями принимается затягивать ремень на поясе. — Будь у тебя хоть капля ума, ты бы знала, что мне нельзя доверять.

— Почему? Не похоже, чтобы ты собирался меня убить…

— Насколько тебе известно.

— Ты бы уже сделал это, будь у тебя такое намерение. Если бы ты этого хотел.

— Ты ничего не знаешь о моих намерениях, — огрызается он и делает несколько шагов к противоположной стене. — Тебе следовало бы бояться меня. У меня с головой не всё в порядке. Неужели ты не понимаешь, насколько ты глупа, раз решаешься меня испытывать?

Я вздрагиваю от оскорбления, стискиваю зубы и огрызаюсь в ответ: — Потому что, по-твоему, мне положено бояться того, кто убил собственного отца?

Он вздрагивает так, будто я влепила ему пощёчину, и вонзает в меня кинжальный взгляд через плечо: — Что, прости?

— Почему? — нажимаю я. — Раз уж ты оскорбляешь меня, называя дурой только за то, что я тебя не боюсь, так назови мне хоть одну причину, почему я должна.

Он насмешливо фыркает, игнорируя вопрос: — Поверить не могу, что ты позволяешь себе такие намёки.

Всё ещё обнажённая, я стягиваю с кровати простыню, обматываюсь ею и поднимаюсь на ноги. Судя по небу за окнами, до рассвета остался от силы час или два. — Мне Сетан сказал.

— Сетан — проклятый