Проблема Сьюзен - Нил Гейман
Звонок в дверь. Она кладет газету на стол и идет открывать.
Ее первая мысль: какая молоденькая девчонка.
Ее первая мысль: какая древняя старуха.
— Профессор Хейстингз? Я Грета Кампьон. Я буду делать про вас статью. Для «Литературной хроники».
Старая женщина смотрит на нее — такая древняя, хрупкая, уязвимая — и улыбается. Это очень хорошая улыбка, теплая и дружелюбная. Улыбка, которая сразу же располагает к себе.
— Проходите, моя хорошая, — говорит профессор. — Давайте сядем в гостиной.
— Я принесла вам пирог, — говорит Грета. — Сама испекла. — Она вынимает пирог из пакета, очень надеясь, что он не помялся. — Шоколадный. Я прочла в Интернете, что вы их любите.
Они заходят в гостиную. Профессор кивает на кресло и говорит тоном, не терпящим возражений, чтобы Грета садилась. Сама профессор уходит на кухню и возвращается через пару минут с большим подносом. На подносе — две чашки на блюдцах, заварочный чайник, тарелка с шоколадным печеньем и пирог, испеченный Гретой.
Чай налит, Грета делает восторженное замечание по поводу брошки профессора и вынимает из сумки блокнот, ручку и книжку — последнюю монографию профессора: «Поиски смысла в детской литературной сказке», — густо заложенную разноцветными листочками бумаги. Они беседуют о содержании первых глав, в которых профессор выдвигает гипотезу о том, что изначально литературная сказка не разделялась на детскую и взрослую, и что разделение произошло в викторианскую эпоху, когда в связи с укрепившимися представлениями о чистоте и безгрешности детской души возникла потребность в создании литературы, предназначенной специально для детей и юношества, литературы, которая была бы…
— Скажем так, чистой, — говорит профессор.
— И безгрешной? — спрашивает с улыбкой Грета.
— Ханжеской и лицемерной, — морщится профессор. — Вы читали «Детей вод»? Как это можно читать без содрогания? Как вообще это можно читать?
Она рассказывает о том, как художники прошлого рисовали детей — точно так же, как взрослых, только поменьше ростом, без соблюдения пропорций детского тела, — она говорит, что братья Гримм собирали сказки для взрослых, без расчета на детскую аудиторию, а потом, когда узнали, что эту книгу читают детям, переписали все сказки заново, чтобы было пристойно. Она рассуждает о «Спящей красавице» Шарля Перро, об изначальной концовке сказки, когда мать прекрасного принца, великанша и людоедка, пытается оклеветать Спящую красавицу и обвинить ее в том, что она съела детей великанши (которых та съела сама), и на протяжении всего рассказа Грета серьезно кивает, делает записи в блокноте и нервно вставляет короткие реплики, старясь принять хоть какое-то участие в разговоре — чтобы это все-таки было похоже на разговор или хотя бы на интервью, а не на лекцию.
— А откуда он взялся, ваш интерес к детской литературной сказке? — интересуется Грета.
Профессор качает головой.
— Откуда берутся все наши пристрастия и интересы? Откуда ваш интерес к детским книжкам?
Грета говорит:
— Я всегда думала, что детские книжки — это самые важные книжки. Во всяком случае, для меня — важные. И когда была маленькой, и когда выросла. Я была, как «Матильда» Роальда Даля… У вас в семье много читали? Любили читать?
— Да нет, не особенно… Они все давно умерли. Или, вернее, погибли.
— Все ваши родные погибли? Одновременно? На войне?
— Нет, моя хорошая. Во время войны нас отправили в эвакуацию. Они погибли уже потом, через несколько лет после войны. При крушении поезда. А меня с ними не было.
— Прямо как в «Хрониках Нарнии» Льюиса, — говорит Грета и тут же смущается. Она себя чувствует полной дурой. Бестактной, бесчувственной идиоткой. — Простите, пожалуйста. Я сказала ужасную вещь. Так нельзя говорить.
— Почему же нельзя?
Грета чувствует, что краснеет. Она говорит:
— Просто я хорошо помню последнюю книгу. «Последнюю битву». Там тоже было крушение поезда. И все-все погибли. То есть все, кроме Сьюзен.
Профессор спрашивает:
— Еще чаю?
Грета знает, что надо закрыть эту тему, но все равно говорит:
— Знаете, я страшно злилась на Сьюзен…
— Почему?
— Потому что все остальные перенеслись в волшебную страну, то есть в рай. А Сьюзен осталась здесь, в нашем мире, и уже не могла попасть в Нарнию, потому что она перестала быть другом Нарнии и увлеклась другими делами: косметикой, нейлоновыми чулками и вечеринками с мальчиками. Когда мне было двенадцать, я даже пыталась поговорить со своей учительницей литературы — обсудить эту проблему, проблему Сьюзен.
Сейчас они сменят тему, обсудят вопрос о роли детской литературы в формировании убеждений, которые мы принимаем во взрослой жизни, но профессор интересуется:
— И что вам сказала учительница?
— Она сказала, что даже если Сьюзен отказалась от рая тогда, пока она жива, у нее еще есть время раскаяться и искупить.
— В чем раскаяться? Что искупить?
— Раскаяться в своем неверии, мне кажется. И искупить первородный грех.
Профессор отрезает себе кусок шоколадного пирога. Она о чем-то задумалась. Может быть, погрузилась в воспоминания.
— Знаете, я сомневаюсь, — говорит она, — что у Сьюзен были возможности покупать себе косметику и нейлоновые чулки после того, как погибла ее семья. У меня точно не было такой возможности. Какие-то деньги — в сущности, никаких денег — от наследства родителей. А ведь надо было на что-то жить, что-то есть… Никаких роскошеств…
— И все-таки что-то с ней было не то, ну, со Сьюзен, — говорит юная журналистка. — Что-то, о чем мы не знаем. Потому что иначе ее бы пустили на Небеса. Но ее не пустили. Я имею в виду все ее близкие — все, кого она любила, — получили награду и попали в волшебный мир, где водопады и вечная радость. А Сьюзен осталась здесь.
— Не знаю, как было в книжке, — говорит профессор, — но если Сьюзен осталась в живых, ее могли пригласить опознать тела братьев и младшей сестры. В том крушении погибло столько людей. Меня привели в ближайшую школу — это был первый учебный день после каникул, и тела отвезли в здание школы. Старший брат был как будто живой. Как будто он просто спал. А второй брат и сестра… на них было страшно смотреть.
— Я так думаю, Сьюзен видела их тела. Как