Княжна из трущоб. Пропавшая наследница - Рина Вергина

— Дедушка, всё будет хорошо. Я здесь. Слышишь? Я никуда не уйду.

За окном шумел ночной дождь. В доме было тихо, только потрескивал огонь в камине да мерно тикали часы на каминной полке.

Я думала о том, как мало времени мы провели вместе, а до этого я не знала, что он существует. Он не знал обо мне. Два чужих человека, которых связала только кровь и случай.

А теперь мысль о том, что могу его потерять, причиняла почти физическую боль.

Ночью дедушка метался. Что-то говорил невнятно. Среди бессвязных слов я несколько раз разобрала имя мамы. И от этого становилось ещё тяжелее.

Ночь тянулась бесконечно долго. Под утро я сама не заметила, как задремала, уронив голову на край кровати.

Проснулась от тихого прикосновения. Дедушка смотрел на меня и слабо сжал мои пальцы.

У меня тут же защипало глаза.

— Дедушка… — прошептала я. — Ты меня слышишь?

Он едва заметно моргнул. И этого оказалось достаточно, чтобы во мне проснулась надежда.

Днем пришёл доктор.

Осмотрел. Покачал головой. Предложил кровопускание — верное средство, по его словам.

Вспомнила, что в моём времени это считалось варварством. Но здесь это была норма.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Никакого кровопускания.

Доктор поднял брови.

— Ксения Алексеевна, при апоплексическом ударе это общепринятая практика...

— Нет, — повторила я упрямо. — Он и так слаб. Я не позволю.

Доктор поджал губы, но спорить не стал. Вместо этого оставил порошки, велел соблюдать покой и беречь больного от волнений.

После его ухода я снова вернулась к постели. Читала вслух свежую газету. Потом взяла книгу.

Не знаю, понимал ли меня дедушка, но мне казалось, пока он слышит мой голос, он остаётся здесь. С нами.

Ближе к вечеру осторожно заглянул Ванечка.

Он подошёл ближе. Положил на столик у кровати небольшое яблоко.

— Вот… принёс.

Я улыбнулась и кивнула на стул рядом. Он сел прямо, как его учили, и уставился на дедушку с таким напряжённым вниманием, будто взглядом мог помочь.

Посидел молча минут пять. Потом сказал шёпотом:

— Ксюха. Вот я вырасту, выучусь на доктора, и никто никогда болеть не будет.

У меня снова защипало в глазах.

— Очень на это надеюсь, Ванечка.

На третий день дедушке стало заметно лучше.

Он уже мог говорить — медленно, с усилием, правая сторона ещё слушалась плохо. Пил бульон сам, без ложки.

После обеда дедушка велел позвать камердинера и долго что-то ему объяснял.

Меня попросили выйти. Я не стала спорить. Понимала, есть дела, которые мужчины предпочитают обсуждать без свидетелей.

Когда камердинер вышел из комнаты, то произнес жестким тоном, копируя интонации князя:

— Николай Петрович просят передать, чтобы вы отдохнули, барышня. И ждут вас вечером.

Я удивилась, но спорить не стала. Подумала, что дедушке хочется побыть одному. Или, наоборот, он меня пожалел. Я эти три дня практически жила в его комнате.

Впервые за несколько дней переоделась к ужину и даже попыталась что-то съесть.

Вечером я тихо вошла в спальню. Дедушка лежал с закрытыми глазами. Я осторожно опустилась на стул рядом и раскрыла книгу.

Дверь за моей спиной негромко скрипнула. Я обернулась, ожидая увидеть Дуняшу.

Но на пороге стоял Андрей Павлович.

Дедушка открыл глаза. Увидел нас обоих — и будто заметно успокоился.

Я сидела рядом с кроватью. Андрей Павлович стоял чуть поодаль, у камина, высокий и, как всегда, серьёзный.

Князь перевёл взгляд с меня на графа.

— Благодарю… что пришли, Андрей Павлович.

Голос его звучал тихо и хрипло. Каждое слово давалось с трудом.

— Николай Петрович, — граф шагнул ближе к постели.

Дедушка немного помолчал, собираясь с силами.

— Стар я стал… — произнёс он наконец. — И, видно, Господь напоминает об этом всё настойчивее.

— Не говорите так, — вырвалось у меня.

Он слабо улыбнулся.

— Все мы смертны, Ксения.

Дедушка помолчал, собираясь с силами. Потом заговорил медленно, с паузами между словами:

— Я хочу… видеть вас вместе. Пока я ещё… могу это видеть. — Он перевёл взгляд на меня. — Андрей — человек надёжный. Я знаю его давно. Он не обидит тебя, Ксения.

Я замерла.

Бросила растерянный взгляд на графа. Лицо его было непроницаемым, но он смотрел на дедушку внимательно, и без той холодности, которую я привыкла в нём видеть. Словно заранее знал всё, что тот скажет.

Андрей Павлович молчал несколько долгих секунд. Потом произнёс спокойно:

— Ваше доверие делает мне честь. Однако решение должно принадлежать Ксении Алексеевне.

Он взглянул на меня и добавил:

— Если позволите, я бы хотел переговорить с вами наедине.

Дедушка едва заметно кивнул и закрыл глаза.

Мы расположились в гостиной.

Я попросила подать чаю — больше для того, чтобы занять руки и дать себе минуту. Лакей принёс поднос и бесшумно удалился.

Граф сидел напротив. С таким видом, словно собирался обсудить деловой вопрос. Без лишних слов.

Я ждала.

— Ксения Алексеевна, — начал он ровно. — Я понимаю, что момент выбран не лучший. Но Николай Петрович прав в том, что откладывать этот разговор не следует. — Пауза. — Я прошу вашей руки.

Я смотрела на него. Да, как и любой девушке, мне хотелось пылких признаний, клятв и кольца, надетого на палец со словами о любви. Но, видно, не судьба.

— Я не стану говорить вам о чувствах, которых пока нет, — продолжал он. — Это было бы нечестно с моей стороны, а вы, насколько я успел заметить, цените честность. — Он чуть наклонил голову. — Но я могу обещать вам другое. Вы будете иметь положение, средства и свободу заниматься тем, что вам важно. Я не стану вмешиваться в ваши дела без необходимости. И слова своего я не нарушу.

В гостиной было тихо. За окном шумел вечерний город.

Я задумчиво смотрела на свою чашку, словно на её дне могли прятаться ответы на все вопросы.

Что ж, честное предложение. Без красивых слов, без обещаний луны и звёзд. Просто: вот что я могу дать, вот чего не будет. Решайте.

И почему-то именно эта честность задела меня сильнее, чем если бы он говорил о любви. В конце концов, я девушка — мог бы сказать что-то приятное. Хотя бы для виду.

Мужлан, одним словом.

— Андрей Павлович, — сказала я наконец.