Княжна из трущоб. Пропавшая наследница - Рина Вергина

— Нет. Поезжай. Что со мной сделается… — дедушка махнул рукой.

— Я быстро. Вернусь через несколько дней.

Я наклонилась и поцеловала дедушку в заросшую мелкой щетиной сухую щёку. Кажется, дедушка улыбнулся в ответ.

В Покровское я взяла с собой Ванечку и Дуняшу. Ванечке полезно побегать на просторе, да и небольшие каникулы ему не помешают. А без Дуняши я как без рук — и прислужница, и наперсница, и кладезь полезных сведений про всех и про всё.

День выдался неожиданно погожий — первый за много дней. Солнце то выходило, то пряталось, воздух был свежим, почти осенним. Только дорога напоминала о недавних дождях — трясло изрядно, колёса то и дело проваливались в размытую колею.

Ванечка всё забрасывал меня вопросами про Покровское, так ему было интересно, куда мы едем. И с грустью вспомнил, что пару лет назад с матушкой жили в каком-то селении. Там и коровы были, и овцы, и очень клевачий петух.

Дуняша слушала его, а под конец и вовсе всхлипнула. Потрепала по макушке и вынула из корзины сладкий пирожок с яблоками.

— На вот, поешь ещё. Сиротинушка…

Своих детей у Дуняши не было, и она всё больше привязывалась к Ванечке. А тот урчал от удовольствия как кот, когда она принималась гладить его по волосам, распутывая пальцами непослушные вихры.

В Покровское добрались после обеда. Голодными мы не были — Дуняша набрала целую корзину снеди, и мы почти всю дорогу жевали пирожки и запивали ягодным взваром из бутылки.

Отдыхать я не пожелала, хотя комната для меня была приготовлена, хотя с соблазном покосилась на высокую кровать с ворохом мягких подушечек. Но нет, если сейчас лягу, то руки до дел точно не дойдут. А мне нужно управиться со всем до конца недели.

Поэтому я послала в мануфактуры за управляющим, а сама пошла обосновываться в кабинете.

Захар Петрович появился через час. Я к тому времени успела осмотреть бумаги, что нашла в ящике стола. Но там не было ничего интересного, кроме старых оплаченных счетов и отчётов по мануфактурам не первой свежести.

В кабинет постучали, и вошёл мужчина. Крепкого телосложения, с густой светлой бородкой.

— Захар Петрович я. Новый управляющий. — Он мял в руках фуражку. — Видеть меня хотели?

— Да. Присаживайтесь.

Я дождалась, пока он суетливо усядется на стул напротив. Мужик сидел, смотрел на меня настороженно, явно не зная, что ожидать от городской фифы.

— Расскажите про себя. А потом перейдём к делам. Завтра утром я осмотрю мануфактуры и красильню.

Захар Петрович оказался из вольных. Родом из здешних мест, в молодости работал на суконной фабрике в соседнем уезде — сначала учеником, потом мастером по отделке. Лет десять назад перешёл в Покровское к Егору Савельевичу, при котором и прослужил старшим мастером ткацкого цеха.

А вот дела, по его словам, были совсем плохие. Незадолго до пожара пришла большая партия красителей — дорогих, которые ещё Михаил Баранов заказывал. Огонь уничтожил всё.

— А что с сукном?

— Большая партия с браком вышла. Да и когда пожар тушили, огонь перешёл на склад. Несколько рулонов испорчены.

— А что, правда поджог был? Кто это мог сделать по вашему мнению?

— Кто знает, — он развёл руками. — Может, лихие люди. Жалованье второй месяц задерживают, народ недоволен. А может, конкуренты. Тут в Вязниках купец Самохин сукном торгует, свою красильню строить начал.

Всё это нужно было переварить. Ясно, что поджигателей не найти. И теперь лишь нужно оценить ущерб и убытки.

Наутро я позавтракала и отправилась на мануфактуру пешком — воздух был свежий, а идти всего ничего.

Красильня представляла собой печальное зрелище. Стены почернели от копоти, крыша провалилась, запах гари до сих пор стоял в воздухе. Однако основные чаны уцелели, и восстановить производство было вполне возможно.

Захар Петрович ходил рядом и что-то объяснял. Я слушала вполуха, разглядывая обгоревшие балки. Не нужно быть великим специалистом, чтобы понять очевидное: восстанавливать выйдет дорого.

После мы пошли на склад.

Там картина была лучше. Огонь перекинулся с краю, сгорело несколько рулонов у входа. Остальное успели вытащить. Часть рулонов лежали во дворе под рогожей, с подпаленными краями.

Захар развернул один рулон, который не вышел по окраске. Цвет лёг неровно — разводы, пятна, переходы от светлого к тёмному. Именно то, что на производстве считается браком.

Но я посмотрела на это иначе.

— Что делать будем? — спросил Захар Петрович. — Если продать Самохину, хотя бы что-то отобьём. А этот, — он кивнул на бракованный рулон, — разве что на тряпки.

Я тронула ткань пальцами. Плотная. Хорошая основа.

— Нет, — сказала я. — Продавать мы ничего не будем. И на тряпки пускать тоже. Есть у меня другая идея.

Я ещё раз посмотрела на разводы — на этот неровный, живой, совершенно непредсказуемый цвет.

В мое время такое называли бы модным эффектом. И стоило бы дороже.

А здесь это лежит под рогожей во дворе и ждёт, пока его пустят на тряпки.

Нет. Не дождётся.

Чем больше я распалялась, рассказывая свою идею, тем больше сникал Захар Петрович.

— Помилуйте, Ксения Алексеевна… — наконец выдавил он, явно подбирая слова. — Но если позволите сказать… это же дело совсем новое, небывалое. Кто ж у нас готовое платье покупает? Всё больше на заказ шьют. А вдруг не возьмут? Убытки будут немалые. Ткань, швеи, время… А если всё залежится?

Я мысленно вздохнула.

Может, он и прав. Может, это и правда безумие — затевать швейное производство в убыточном имении, с обгоревшей красильней и бракованной тканью, без единого опыта в торговле. Андрей именно это и скажет, когда узнает. Скажет спокойно, без злорадства, что особенно обидно.

Но в голове у меня вертелось одно: кто-нибудь до этого всё равно додумается. Рано или поздно. Лет через двадцать в России будут готовые платья в магазинах, швейные машины, размерные сетки. Я это знала так же точно, как знала, что земля круглая.

Так почему этим человеком не могу быть я?

— Именно поэтому мы начнём с малого, — сказала я. — Сначала сделаем пробную партию — тридцать-сорок изделий. Простые юбки, блузки, домашние и повседневные платья. Ничего слишком вычурного. То, что можно быстро надеть и носить каждый день.

Захар Петрович слушал, но на лице его всё ещё было написано глубокое сомнение.

— А белый