Дева, муж и свекровь-дракониха - Дарья Адаревич

— Я в порядке, — повторяет Ловласс настойчиво. — Я почти нашел способ.

— О, милый, — свекровь с отчаянной заботой тянется к Ловлассу, чтобы коснуться его щеки, но он отступает, а глаза медленно начинают чернеть. — Ты проклят… и это не изменить… как бы я не хотела тебя защитить…

Ловласс решает не дослушивать. Резко оборачивается, и, взмахнув полами плаща, исчезает за дверью. Даже не посмотрел в мою сторону. Бедное, бедное мое сердце.

— Ты должна спасти его! — свекровь льнет ко мне.

Она вцепляется мне в руки. Глаза горят, и даже становятся влажными.

— Спасти? — тупо переспрашиваю я.

— Это не Георг, не тот Георг за которого ты вышла замуж.

Молчу, позволяя продолжить.

— Но он любит тебя. По-настоящему любит. Он проклят. Мой сын проклят, и это опасно! Кому как ни тебе знать, как опасны проклятия! Его сердце почернело. Оно впитало зло всего мира, оно забрало все самое темное, что только есть, все человеческие пороки… Он ценой себя, своей жизни… Он защитил своего брата, защитил все королевство. Он… он принял удар на себя. Он взял на себя проклятье, и оно поглощает его, забирая мысли, остатки здравого смысла… Проклятье сводит его с ума. Проклятье посылает видения. Ужасные видения из другого, злого мира. Видения, которые меняют память, которые искажают реальность.

— Но он кажется нормальным… То есть я не наблюдаю ничего такого…

Вообще-то наблюдаю, но Ловласс быстро приходит в себя, от контролирует.

— Мой сын сильнее, чем многие, но он не всесилен. Однажды проклятье завладеет его разумом, и не будет человека опаснее. Не так… Не будет дракона опаснее, чем он.

Сумасшедший дракон, утративший контроль — это большая огнедышащая проблема. Проблема, которая может стоить тысяч жизней.

— Он пытался что-то сделать с собой, — бормочет свекровь. — Он пытался медитировать, но этого мало. Для спокойного разума нужна холодность, а с тобой… С тобой он не может быть холодным. И никогда не сможет.

— Я свожу его с ума, — говорю с искренней горечью. — Он буквально сходит с ума от любви.

— Мне жаль, дитя… Чем дальше мой сын будет от тебя, тем дольше он будет оставаться со здравым рассудком.

Тру переносицу и тяжело дышу.

— Вы назвали его Ризом, — говорю я. — Так почему он сам считает себя Георгом? Кто из близнецов кто? Я запуталась.

— Видения становятся чаще, — отвечает свекровь. — Они уже перекроили часть воспоминаний.

Нет.

Обреченно опускаюсь за стол. Риз… Ловласс — это Риз. Злой брат, обрекший мир на кошмар. Брат, допустивший ошибку, стоившую ему жизни.

— У него дислексия, — говорю я. — У Георга была дислексия, не у Риза.

— Память перекраивается. Вся память. Он не тот человек, которым был когда-то. Сейчас в нем осталось куда меньше от того Риза, которым он был когда-то. Еще эта пересадка сердец.

Замираю. Голова кругом. Риз открыл шкатулку с проклятьями, Риз сжег половину леса. И это в здравом уме. На что он способен, потеряв разум. Опускаюсь на кровать.

— Ты должна его остановить, — свекровь сжимает мои ладони. — Только ты. Других он не подпустит к себе. Он доверяет только тебе, Амелия. Только тебе.

— Но он говорил, что Георг. Я верила ему, все было слишком убедительным! Ловласс должен быть Георгом. Дислексия, к тому же он не так хорош в персисском, как другой брат. Все сходится.

— Ты думаешь я не различу собственных сыновей?

Прикрываю глаза. Дрожу. Он лгал. Лгал обо всем. Лгал или забыл? Лгал или запутался?

— Риз сам верит во все, что говорит, — продолжает свекровь. — Нельзя винить его во лжи.

От этого еще больнее. Что может быть страшнее, чем потерять разум? Вцепляюсь в одеяло, словно это может помочь моей раненой душе. Я должна остановить Ловласса… Риза… Я хотела, чтобы он был прав. Как же хотела быть на его стороне.

— Где Георг? — спрашивает свекровь. — Настоящий Георг.

Поднимаю на нее глаза полные слез.

— Почему все так? — рвано дышу. — Почему нельзя просто снять проклятья? Почему…

— Никто не видел черную ведьму с тех самых пор. Она мертва.

— У нее есть родственница! Мы ищем! Мы сможем ее найти! Потомок ведьмы снимет проклятье!

— Мне жаль, — свекровь заботливо гладит по волосам. — Но Риз опасен. Ты должна спасти эту страну, и его самого. Он себе не простит, если уничтожит этот мир. И, если причинит вред самому себе.

Хватаюсь за плечи. Почему? За что мне это? Вспоминаю подруг-отшельниц с их наставлениями. Нет, они даже предположить не могли, что так бывает.

— Матушка, — в дверях вновь вырисовывается силуэт Ловласса. — Боюсь, мне придется запереть тебя.

— Ч-чего? Щенок!

Ловласс небрежно пожимает плечами и хватает матушку подмышки. Он снова безумен. Все возвращается. Человек передо мной — не тот Ловласс, которого я полюбила. Он уже себя не контролирует. Он опасен. Мне остается лишь одно. Хочу спасти Ловласса? Значит надо только поменять братьев местами.

Заполучить ключ, освободить пленника, устроить переливание крови. Ключ, пленник, переливанию. Ключ, пленник. Останавливаюсь у его комнаты. В руках сжимаю склянку со снотворным. Усыпить Ловласса, а дальше — будь, что будет. Я стану убийцей. Я пожертвую пленником ради любимого. Возможно, это разрушит все, что есть между мной и Ловлассом, но зато он останется жив.

Стук в дверь.

— Амелия?

Вхожу. Оглядываюсь. Здесь душно. Темно. Ловласс сидит за столом, склонив голову. Что-то пишет своей трясущейся рукой в блокноте.

— Амелия, — растягивается в безумной улыбке. — Ты пришла.

— Твоя мать в порядке? — осторожно начинаю я.

— Мать? А что с ней?

Забыл? Уже? Так быстро? Сжимаю склянку в руках. Как влить в него снотворное?

Один миг, и мы стоим у камина, между нами — опасное расстояние в полшага. Ловласс пожирает взглядом, он забыл. Забыл все. В следующее мгновение он впивается мне в волосы, оттягивая голову назад. Я вскрикиваю — не от боли, от неожиданности и того, что грубость смешивается с нежностью. Он зверь, дикий, неукротимый. А я сама пришла к нему в логово. Подруги-отшельницы, что мне делать?

Его губы прижимаются к моим с такой силой, что я чувствую вкус крови — то ли его, то ли мой. Но вместо того чтобы оттолкнуть, вцепляюсь в его рубашку. Ткань трещит под пальцами — мне нужно больше, нужно чувствовать кожу.

Ловласс тихонько рычит — низко, по-звериному, а мои ногти впиваются ему в спину. Ладонь скользит по спине, пальцы ловко расправляются с завязками. Надо влить в Ловласса снотворное. Скорее. Платье скользит по плечам, но вдруг Ловласс останавливается.

Мы замираем.

Его дыхание рваное, горячее на моей шее. Мои бедра прижимаются