Неспокойные артефакты Эм/ Как я влюбилась в дознавателя - Анна Каляда
И она выплыла из лавки, оставив за собой шлейф жасминовых духов. Ричи проводила её взглядом, полным ярости.
— Какая же она… — начала Ричи и не нашла цензурного слова.
— Да, — согласилась я.
— Ты же не веришь тому, что она сказала?
Я помолчала. Потом покачала головой.
— Я верю Расу. Он мне расскажет. Когда вернётся.
— Вот и правильно, — Ричи взяла меня под руку и поправила шляпу на голове. Перо окончательно заломилось, но ей это только придало боевого вида. — А теперь идём отсюда. У меня от этих духов голова болит. И вообще — я, кажется, нагуляла аппетит на ещё одну медовую булочку.
— Ты же съела три.
— Это было до того, как я разозлилась. А злость требует калорий.
Мы вышли на улицу. Солнце всё ещё светило, ярмарка всё ещё гудела, и в воздухе всё ещё пахло каштанами и летом. Но где-то внутри, под тёплым светом дня, поселился холодный комочек. Я не верила Камилле. Я верила Расу. Но слова «выбор» и «жениться» звенели в голове, как комариный писк.
Я тряхнула головой и взяла Ричи за руку.
— Идём за булочками. И за каштанами. А шляпа у тебя уже есть — и она, кстати, тебе идёт. Даже с заломанным пером.
— Я знаю! — просияла Ричи, поправляя перо. — Это моя боевая шляпа. В ней я готова встречать любых аристократок.
И мы пошли обратно на ярмарку — две подруги, две женщины с Рыночной улицы, которые не позволят никаким Камиллам испортить им день. А завтра вернётся Рас. И я спрошу его. Не про выбор — просто спрошу, как дела в Арден-холле. А дальше — будь что будет.
Глава 16, в которой я обновляю лавку и получаю ироничный заказ
Кёртис заявился ближе к полудню. Я как раз стояла на стремянке у дальней стены, отдирая старые выцветшие обои — те самые, что клеила ещё бабушка лет пятнадцать назад: в мелкий синий цветочек, который от времени превратился в мелкое серое недоразумение. В лавке пахло клейстером, пылью и почему-то корицей, хотя я ещё даже не начинала печь.
— Решила обновить логово? — спросил он с порога, оглядывая учинённый разгром. — Давно пора.
— Логово, — я фыркнула, не оборачиваясь, — это у тебя в управлении. У меня — лавка. А лавка должна радовать глаз. Клиенты жалуются, что у них от моих стен настроение портится.
— Врут, — убеждённо сказал Кёртис. — У тебя самые уютные стены в городе. Просто они старые.
Я слезла со стремянки, вытерла руки о фартук и наконец повернулась к нему. Выглядел он как обычно — слегка взъерошенный, с неизменной улыбкой, но что-то в его лице сегодня было не так. Какая-то неестественная бодрость. Так бывает, когда человек хочет казаться веселее, чем он есть на самом деле.
— Рас вернулся, — сказала я без предисловий. — Мне Роззи утром сказала. Видела его экипаж у ворот управления. Это было ещё вчера.
Кёртис осёкся, но быстро взял себя в руки.
— Вернулся, — подтвердил он, усаживаясь на стул для клиентов. — Заваленный делами по горло. Ты же знаешь, после отъезда всегда накапливается.
— Он мне не написал. И не пришёл.
— Он… — Кёртис замолчал и вдруг перевёл взгляд на дверь. — А где Ричи? Я думал, она здесь.
— Кёртис, — я скрестила руки на груди, — я спросила тебя о Расе, а не о Ричи.
— Я слышал, — он помялся. — Просто Ричи — это отдельная тема. Ты не знаешь, она сегодня заглянет?
— Кёртис, — повторила я с нажимом.
Он вздохнул и откинулся на спинку стула.
— Слушай, я не могу тебе всего рассказать. Не потому что не хочу, а потому что сам не всё знаю. Он вернулся, да. Он был в управлении, разбирал бумаги, отдавал распоряжения. А потом уехал. Куда — не сказал. Я пытался спросить, но он отмахнулся. Сказал, что дела.
— Семейные? — спросила я, вспомнив прошлый раз.
— Не сказал. Просто «дела».
Я отвернулась к стене и снова взялась за скребок. Кёртис явно знал больше, чем говорил, но я не хотела давить. Если Рас не пришёл — значит, у него были причины. Или не было возможности. Или и то, и другое.
— Ладно, — сказала я, отдирая особенно упрямый кусок обоев. — Не хочешь говорить — не надо. Но если увидишь его, передай, что я не кусаюсь.
— Передам, — пообещал Кёртис. — Обязательно.
Он ещё немного посидел, но разговор явно не клеился. Я была занята обоями, он — своими мыслями. В конце концов он поднялся и, бросив на прощание «вечером зайду — может, Ричи будет», исчез за дверью. Я проводила его взглядом и вернулась к работе.
Обои я содрала за полтора часа. Под ними обнаружилась старая штукатурка с трещинами, которые пришлось замазывать специальной магической пастой — бабушка называла её «терпеливой», потому что она застывала ровно тогда, когда нужно, и никогда не трескалась. Я работала молча, методично, и в этой методичности находила странное успокоение. Если я не могу контролировать то, что происходит за стенами лавки, — я буду контролировать то, что внутри.
Потом я отправилась в лавку тканей. Держала её госпожа Марта — не Таллин, другая Марта, полная румяная женщина с вечно заколотым на затылке пучком. Она встретила меня как старую знакомую и немедленно развернула передо мной целую коллекцию образцов.
— Для обивки стульев? — переспросила она. — У меня есть чудесный синий бархат. И вот этот — с вышивкой, видишь? Серебряная нить. Дорого, но служить будет вечно.
Я пощупала бархат. Он был мягким, глубокого синего цвета — как вечернее небо над Рыночной улицей. Представила, как стулья для клиентов будут выглядеть в новой обивке, и решилась.
— Беру. Ещё мне нужна краска. Для стен. Что-нибудь светлое, тёплое.
— Есть оттенок «сливочный шёлк», — госпожа Марта достала банку. — И «золотой лютик». Для акцентной стены.
Я взяла оба.
К вечеру лавка напоминала мастерскую: стремянка,