Пустой II. Книга 6 - Артемий Скабер

— Ты должен был прийти ко мне сразу. В первый же миг, как тебя выбросило из школьной матрицы. Я стояла на месте и ждала, а тебя не было. Мне пришлось остаться, хотя я уже пообещала, что приведу тебя. Лично пообещала, понимаешь? Такому человеку, которому не обещают зря. — Второй палец. — Потом ты нашёлся у Краста, а он тебя упустил. Словно этого мало, ты ещё открыл клетку и поднял людей. Мы потеряли семерых и почти два десятка сосудов. — Третий. — Плакальщики, что сбили нам весь план. Отправила за тобой Краста, а он ушёл и не вернулся. Идиот… как можно не поймать мальчишку, который вечно сам норовит нарваться на неприятности? Пришлось бежать и искать тебя самой. И что я увидела? Ты взял и повёл за собой толпу, как пастух, и мне пришлось ходить по Руинам за тобой следом, вместо того чтобы давно быть там, где мне положено.

Она посмотрела на свою руку с четырьмя загнутыми пальцами и разогнула их.

— Вот и весь мой рассказ о тебе. Так что если я много говорю, не обижайся. Я годами молчала.

Пока она загибала пальцы, я смотрел не на неё, а внутрь.

Нить входила в Росток сверху, под тем местом, где лежал скрывающий глиф, и держала Источник. Сверху над нитью лежала моя дуга с двумя кругами, та, что гасила метку, а у неё, над её Источником, лежала такая же дуга, только с засовом. И он прятал Источник. Засов, выпущенный в руку, держал чужой. Это я видел у Краста, когда Глот тянул из него силу. А ещё я видел рисунок на второй странице книжицы, которая лежала у меня в Схроне. Дуга, два круга, полоса между ними и маленький круг в чаше.

Если у неё засов, а у меня только дуга, то она держит меня тем, чего у меня нет. А если бы было?

Мейна потянулась за третьим штырём. Руки её были заняты, глаза смотрели на куб.

Закрыв глаза, я направил внимание к своей сектантской дуге. Сила шла тяжело, будто по заросшей канаве. Нить держала Источник, и каждая капля, которую я пытался вытянуть, проходила мимо неё. Дуга откликнулась, дрогнула. Я представил полосу между кругами. Прямую, ровную, как у Краста. Положил её мысленно рядом.

Дуга дёрнулась и вытолкнула полосу. В ту же пульсацию метка под ней вспыхнула холодом на всю грудь, так, что я чуть не открыл рот. Нить в Ростке натянулась, будто кто-то дёрнул за верёвку с той стороны. Источник сжался ещё раз, быстрее, чем в первый, и я снова почувствовал, как верхний слой уходит из-под меня. Пятая стала четвёртой.

Мейна подняла голову от куба.

Дыхание встало. Она смотрела на меня, на мою грудь, прищурившись, и пальцы с третьим штырём замерли над гранью.

— Метка дёргается? — спросила она. — Это Ключ. Он чувствует всё, что внутри круга, и цепляет. Потерпи, скоро привыкнешь.

И вернулась к штырю.

Выдох вышел рваным. Мне повезло… но больше на такую удачу рассчитывать нельзя. Ещё я понял, почему нить затянулась. Она сама, без Мейны, отзывалась на то, что я делал внутри. Стоило мне напрячься, дёрнуть силу, упереться, и она тут же отбирала у меня ещё кусок. Так же работала чёрная комната в Школе Пути. Там я тоже сначала пытался сопротивляться: Покровом, Непробиваемостью, Рваным Шагом, всем, что у меня было. И каждая попытка только ускоряла отток.

Каждый новый рывок будет стоить мне ступени. Ещё два-три таких, и я останусь с первой, а потом и вовсе с Зерном.

Третий штырь вошёл в нижнюю грань, неглубоко, на одну зарубку. Мейна перевернула куб, придерживая его ладонью, чтобы не сбить уже вставленные, и снова приоткрыла засов. Я поймал этот миг и запомнил: засов сдвигался не весь, а только правым концом, и малый круг в чаше при этом оставался на месте. Сила шла из-под приоткрытого края.

Третий засветился. Ниточки от него потянулись к двум другим, и теперь по граням бежал уже неровный узор.

— Ты знаешь, сколько лет я провела в вашей школе? — спросила Мейна, вытирая пальцы о колено.

Отвечать я не стал.

— Три… три года, мальчик. Сначала поломойкой в лечебной, потом подавала миски, потом мне разрешили вправлять пальцы. Сорра доверяла мне носы и выбитые зубы, а колени и глубокие раны оставляла себе. Мне. — Она коротко засмеялась. — Колени оставляла себе. Глупая старуха, я могла лучше её и буду даже через сто лет.

Она взяла из футляра четвёртый штырь, но вставлять его не спешила.

— Каждое утро одно и то же. Этот упал с лестницы, этого побили за то, что он чей-то сын, этот плачет, потому что его не взяли в Корни, а его папа обещал. Прибегает девочка, вся в соплях, у неё сломан палец. Палец! И я должна была сидеть, кивать и мазать. — Она поднесла руку к лицу и посмотрела на неё так, будто на пальцах до сих пор осталась та мазь. — Три года я слушала, ваши нюни... сколько раз себя останавливала, чтобы не убить очередного выродка. Ты не поверишь, какие у вас там трагедии.

— Поверю, — сипло ответил я.

Она глянула на меня и неожиданно улыбнулась.

— Ну да. Ты-то как раз был из тех, кто приходил с настоящими ранами. С тобой хоть было интересно.

Четвёртый она так и не вставила. Покрутила его в пальцах и вдруг протянула руку ко мне. Я не мог отшатнуться, только смотрел, как её пальцы касаются моего виска, отводят прядь, проверяют ссадину над ухом, которую я, видно, получил, пока тело спотыкалось на щебне. Пальцы надавили на край ссадины, проверяя, нет ли под ней отёка, и ушли дальше, к шее, к жилке под челюстью. Два пальца легли туда и замерли. Отдёрнула руку, как от горячего, и какое-то время смотрела на свои пальцы.

— Видишь? — сказала она тихо и зло. — Руки сами. Столько притворства, и наконец-то свобода, но я до сих пор порой играю в целительницу…

Она вытерла пальцы о рубаху. Та злость, ярость, что я погасил, когда эта тварь забрала Бренну, снова зажглась во мне. Я даже почувствовал горечь во рту, как мне хотелось сейчас вцепиться ей в горло и сжать, увидеть в её глазах тот страх, что испытала Бренна перед тем, как умерла.

В