Меч света - ГоЛеон

– Вот, держи. Лишняя жизнь. Пользуйся с умом.

Я бережно взял свиток. От него шло тепло и ощущение чего‐то… важного. Будто держишь в руках шанс. «Дополнительная жизнь» – звучит как‐то даже слишком хорошо. Надо бы при случае еще прикупить.

За разговорами мы незаметно приблизились к краю Тёмного леса.

Представьте картину: солнечный лес, где лучи пробиваются сквозь кроны высоченных деревьев, мягко согревая землю; где щебечут птицы и то тут, то там мелькнет пушистая зверушка, пронесшись в спешке по своим делам. В общем, настоящий сказочный лес, будто сошедший с экранов диснеевских мультиков, – светлый, живой, дышащий добром. Но вот ты останавливаешься у едва уловимой черты, за которой начинается… мрак. Все, что минуту назад казалось волшебным, словно обрывается и сминается невидимой рукой. Там, дальше, лес становится темным, непроглядным, чужим. Оттуда веет сыростью и холодом, проскальзывает запах гниющих листьев и чего‐то… хищного. Никаких больше милых зверушек – только те, что способны вас сожрать, не поперхнувшись.

Воздух перед этой границей буквально звенел напряжением. Мы стояли молча, словно перед чертой, за которой начинается нечто большее, чем просто лес. Казалось бы, шаг… что может быть проще? Но мы готовились. По-своему, каждый. Я ощутил странное дежавю – всплыла в памяти дрожь, когда стоишь на краю обрыва, собираясь прыгнуть в воду. И неважно, что до тебя это делали сотни раз. В такие минуты главное – перебороть страх. Один-единственный раз. Остальные прыжки потом уже не будут иметь значения, все сольется в одно смазанное воспоминание о том, как круто было лететь в воздухе; а первый – он навсегда. Он про победу. Над собой, над страхом, над неизвестностью. Почему сейчас это всплыло? Это ведь всего лишь лес. Ну, темнее. Ну, влажнее. Разве это повод замирать на пороге, словно перед бездной?

Я уже почти сделал шаг – внутренне готов, собран, – но вдруг меня остановил Мудрец:

– Не торопись, Серый. Дай мне час, осмотреться.

– Дело говорит пернатый, – пробасил Гёте, поудобнее усаживаясь на поваленное дерево.

– Хорошо, – кивнул я. – Час у тебя есть.

Уже через пару секунд ворона не стало видно, лес буквально проглотил его, будто никогда и не было говорящей птицы. Ни шелеста крыльев, ни треска веток – тишина, будто сам воздух стал глухим.

Мы с гномом устроились у поваленного дерева, удобного, будто специально для привала поваленного. Гёте ловко достал любимый походный чайник – старый, закопченный, но явно дорогой сердцу. С ним он, возможно, не одно десятилетие в дороге. Засы́пал пригоршню сухих трав, добавил чуть-чуть какой‐то пыльцы из маленького мешочка и поставил на огонь, не торопясь. Его движения были размеренные, спокойные. Он чувствовал себя в этом лесу будто дома. Даже у границы тьмы.

Пока вода закипала, гном заговорил, понизив голос, как бы не желая тревожить тишину вокруг.

– Все эти земли принадлежат барону Понто, – начал он. – Отец его был мужик что надо: толковый, справедливый. Народ его уважал, а не боялся. Порядок в землях держал такой, что и королевская стража могла позавидовать. Не жадничал, но и спуску не давал, вот и сколотил недурное состояние. Но, как и многие, ушел однажды на Восток и не вернулся.

Гном умолк, подбросил щепок в костер и продолжил, чуть нахмурившись:

– После него власть перешла к его сыну, Понто. Да только сын оказался не в отца. Мерзавец тот еще, из тех, кто любит гнуть спины и пугать глазенками. Поначалу вроде как старался: держался за отцовский образ, пытался править. Но быстро сдулся. Задрал налоги до небес, сброд вокруг себя собрал – верных ему головорезов, а всех недовольных раздавил без лишней возни. Те, кто посмекалистей был, собрали добро и перебрались в другие земли. А кто остался, те, видать, выбора не имели.

Он замолчал, глядя в огонь, в котором потрескивали ветки, будто вспоминая что‐то из своей жизни, слишком личное, чтобы делиться вслух. Потом тихо добавил:

– Давно я не слышал новостей из этих краев. И что‐то мне подсказывает, хороших бы я все равно не услышал.

– А как же король? Или другие бароны? – нахмурился я. – Неужели не нашлось никого, кто мог бы его приструнить?

Гёте покосился на меня, фыркнул и покачал головой.

– Как ты себе это представляешь? Он у себя дома, на своих землях, и порядки, стало быть, его. Войной на него идти? – усмехнулся он. – Да и не до него было. Сначала других дел хватало, тьма поджимала, потом вообще о нем позабыли. Тут как оно устроено: если сидишь тихо, к соседям не суешься, на короля не замышляешь, то живи как хочешь. Хочешь, хоть по головам ходи. Вот он и пошел.

– Понятно, – протянул я. – Мир другой, а порядки те же. «Моя хата с краю» называется.

– Так и есть. А если ты вдруг решил все зло искоренить, тебе жизни не хватит. И потом в придачу еще душу всю изорвешь. Это не подвиг, Серый, а путь в никуда.

Он на секунду замолчал и глянул на меня пристально.

– Ты вот… раньше убивал?

– Нет. Те двое на поляне – первые.

– И как тебе оно? – спросил гном спокойно, без упрека.

– Да нормально вроде… – ответил я, но голос чуть дрогнул. – Я же защищался. Там либо мы, либо нас.

Сказал, а сам задумался. А ведь гном прав. Нам же всю жизнь вдалбливали, что убить человека не так просто. Если ты не законченный отморозок и пошел на убийство по необходимости, то последствия неизбежны. В полиции после таких случаев проходят кучу проверок, пьют таблетки, чтобы справиться. У кого‐то нервы сдают, кто‐то не спит потом месяцами – воспоминания давят.

А я? Я вообще ничего не чувствую. Никакого шока, ужаса. Словно переключился: раз, и все. Никогда не замечал за собой тяги к насилию. Напротив, всегда обходил его стороной, старался все решать словами, находить компромисс. Даже в юности дрался редко, только если совсем прижмут. Почему же теперь тишина внутри? Может, потому, что этот мир не кажется настоящим? Ну да, как относиться всерьез к смерти в мире, где живут по три сотни лет, а убитого можно воскресить, если не прошло пятнадцати минут?

А может, именно это и есть причина, почему выбрали меня? Потому что мне проще отстраниться, не увязнуть в чувствах? Не в том плане, что я бесчувственный; просто в голове будто переключатель есть, чтобы не мешал делу. Герой с совестью, грызущей его изнутри, – не лучший выбор. А вот тот, кто не ломается, а делает, что нужно… Такой в самый раз.

Мы сидели молча. Гёте о чем‐то думал, глядя в костер, а я – в себя. Так