Корона Джасада - Сара Хашем

Меня обманули. Нас всех обманули. Если эти страницы найдут не у меня — знайте, они убили меня, и со временем убьют вас тоже.

Крепость пала раньше, чем прибыл вестник.

Равейн знал, что крепость падёт. Он знал, что скажет вестник.

Мы выдвинулись на Джасад за два дня до падения крепости — до бойни на Кровавом Саммите.

Я убеждён, что Верховный Равейн Низальский, которому я присягал на верность и за кем вёл полки людей на смерть, действовал в сговоре с Султаншей Бисаи из Лукуба и королём Мурибом из Орбана, чтобы срежиссировать события, развязавшие Джасадскую войну.

Нет — это не война.

Это осада.

Я выпрямилась, слишком сильно сжав пергамент. Пульс испуганно забился, отдаваясь в теле оглушительным барабанным дроблением неверия.

Пока я читала, остальные молчали. С каждой перевёрнутой страницей руки дрожали всё сильнее.

Автор описывал, как армии Орбана, Лукуба и Низала были мобилизованы ещё до того, как гонец на Кровавом Саммите доставил известие о кончине Нифран. До бойни, которую Малик Нияр и Малика Палия якобы устроили против остальных правителей. Всё было спланировано заранее: от того, кто погибнет на Саммите, до точного времени удара по Джасаду.

Единственным королевством, отказавшимся идти войной на Джасад, был Омал.

Королева Ханан и король Торан презирают джасадский трон не меньше, а то и больше остальных правителей, но они отказались идти против королевства своей внучки без веской причины.

Король Торан мёртв. Его сын, Эмри, был убит в Джасаде десять лет назад. Верховный Равейн лишил королеву Ханан всего, что она любила, оставив ей лишь один путь — войну.

Далее автор делился недоумением по поводу того, как королевства смогли уничтожить крепость; кого они имели внутри Джасада, способного разрушить многовековой магический барьер? Нифран в то время была Каидой — могла ли её смерть привести к падению крепости?

Я перевела взгляд на выжидающих джасадцев, гадая, знают ли они, что Ханым сотворила с ними. К какому обману она подтолкнула Сорайю и Муфсидов.

Строчка за строчкой тугой узел в моём животе разрастался. Вот оно, подтверждение тому, что я знала всегда. Мои дедушка и бабушка не были виновны в резне на Кровавом Саммите. В этом, если мало в чём ещё, их совесть была чиста.

Но этот документ не давал ответа на единственный важный вопрос. Как Верховный Равейн, человек, в чьих жилах не было ни капли магии, сумел собрать достаточно силы, чтобы уничтожить Саммит и убить двух самых могущественных джасадцев на земле?

Последняя страница была короткой.

Равейн что-то ищет. Он не остановится, пока не найдёт. Магия могла быть лишь ширмой этой войны, но она не её сердце.

Ниже стояла размашистая подпись.

Бинар Лазур, Первый генерал Южного полка Низала.

Я выронила пергамент. Я знала это имя.

Я жила с братом этого человека. Сражалась за него. Стояла рядом, пока он исповедовался, почему сбежал из Низала в четырнадцать лет, сменив имя и оборвав все связи с тем, что осталось от его семьи.

Мой последний брат, Бинар, быстро поднялся по службе при Верховном Равейне. Он был среди тех, кого выбрали возглавить осаду джасадской крепости после Кровавого Саммита. Он так и не вернулся .

Низальский генерал, который записал свои сомнения и отдал их на хранение Давуду. Который собрал воедино ложь Равейна и сгинул на поле боя.

Это был брат Марека.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. АРИН

Арин дождался, пока останется один, и только тогда позволил себе блевать.

Вцепившись в края мусорной корзины, он опустился на пол. Прижавшись лбом к вечно холодной стене, Арин изо всех сил пытался передышать боль. Лекари порывались осмотреть его сразу после того, как солдаты наконец вошли в Изгиб Галима, но он отослал их в деревни. Из-под обломков всё ещё доставали тела. Любому из выживших помощь требовалась куда сильнее, чем ему. Эти раны его не убьют. Он был почти уверен.

Ещё минута, и он встанет, чтобы найти аптечку. Буквально ещё одну минуту.

Кожа на лодыжке, которую ниснас обвил лапой, была содрана до мяса и горела от едких выделений. Всё могло закончиться гораздо хуже. Должно было закончиться хуже. Когда он стоял на коленях у подножия холма, а от удара по голове в глазах двоилось, раздался этот голос:

«Обернись» .

Мало что в этом мире имело привилегию пугать Арина. В детстве он скорее устроил бы ловушку для воображаемого монстра под кроватью, чем покорно спрятал ноги под одеяло в пассивной сдаче. Но потерять контроль над собственным разумом, разувериться в собственной адекватности…

Он знал, на что способен его рассудок. Знал, какие тени тот скрывает.

Голос был реальным. Он должен был быть реальным — дар предвидения Арина никогда не доходил до пророческих откровений.

К этому часу Совет уже наверняка преодолел половину пути к Викалле, где беженцы из Изгиба Галима останутся жить, пока не решатся вопросы с новым расселением. Байум настоял на том, чтобы поехать к ним навстречу и толкнуть речь.

Арин не нашёл в себе сил выдавить даже каплю удивления. Бойня и освобождение древних чудовищ в самом сердце Низала? Для Байума это идеальный шанс выступить против защитных квот от призыва, не переходя при этом Арину дорогу напрямую. Эти разрушения настолько удачно вписывались в планы советника, что впору было задуматься, а не он ли сам всё срежиссировал. К счастью для Байума, единственные ключи от клеток хранились у Арина, и тот не прикасался к ним со времён Алкаллы.

Клетки разбили магией.

Сжав край стола до побеления костяшек, Арин поднялся на ноги; сквозь плотно сжатые губы вырвался глухой стон. Каждый шаг к комоду отзывался на коже всполохами огня. Он достал средства первой помощи и разложил на столе в порядке применения. Талвит для дезинфекции, полотенце для крови, тонкое лезвие, чтобы выковырять осколки из открытых ран, иголка с ниткой и бинты для того, что зашивать уже поздно или бессмысленно.

Арин рухнул в кресло. Он стянул жилет и сбросил остатки разорванной рубашки. Они мокрым комом упали к его ногам. В любое другое время это зрелище раздосадовало бы его сильнее, чем боль.

Прохладный воздух принёс облегчение изрезанному телу. Арин поочерёдно заливал талвит то на полотенце, то себе в глотку, начав с обработки самых мелких порезов. Время ползло неохотно, словно смакуя его мучения. К тому моменту, когда он подобрался к самой крупной ране, перед глазами заплясали чёрные мушки, а на языке