Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Наевшись, я со стыдом уведомил начальство, что мне надо облегчиться, да так, что невтерпёж. Срамной посудины в домике не нашлось, из чего я сделал вывод, что низменные потребности удовлетворяются в другом, специально отведённом месте, и отправился на поиски.

Долго бродить не пришлось. Тропинки меж богато украшенными павильонами, клумбы с осенними цветами и деревянные, покрытые лаком статуи, возвышавшиеся то поодиночке, то группами, заслуживали всяческого внимания, но мне сейчас было не до них. Своё нетерпение я подчёркивал громким, почти неприличным кряхтением и ругательствами сквозь зубы.

Издаваемые мной звуки предназначались для двух самураев, сопровождавших меня в отдалении. Место для облегчения я нашёл довольно быстро, и всё прошло наилучшим образом, но главное, я узнал, что за нами наблюдают, хотя и не препятствуют перемещению по храмовой территории.

Впрочем, когда я проходил мимо павильона Анкокудэн, где сейчас молился святой Иссэн, — о чём бы он ни молился, я желал старику всяческого благоденствия! — самураи ускорили шаг и наверняка догнали бы меня, захоти я войти в павильон.

Остановили бы? Не пустили внутрь?

Проверять это я не стал и прошёл мимо запретного места.

Когда я возвращался назад, из Анкокудэн выбрался наружу человек в монашеском одеянии. Сердце забилось чаще: на миг мне показалось, что это старик-настоятель! Нет, это был другой монах, даже можно сказать, монашек — совсем молоденький, младше меня, очень сутулый, отчего он походил на горбуна. В левой руке монашек держал ведро, полное мокрых тряпок, в правой — длинную швабру для мытья полов.

Когда он приблизился, сходство со святым Иссэном исчезло полностью, зато появилось сходство с послушником Сэйко из храма Вакаикуса, — не в последнюю очередь из-за придурковатости выражения лица.

Я заступил ему дорогу:

— Ты кто?

Самураи, тащившиеся за мной, тоже остановились. Подходить к нам они не стали — не видели причины. В конце концов, ещё у ворот нам сказали кликнуть служку, если мы будем в чём-то нуждаться.

— Меня зовут Нитто, господин, — еле слышно пробормотал монашек.

Кролик, подумал я. Вспугнутый кролик. И зубы наружу торчат.

Сказать по правде, я едва не расхохотался, услышав имя монашка. В отрочестве, тайком от святого Иссэна, я дважды или трижды, уже не помню, бегал смотреть спектакль «Политическое происшествие годов Кёва: солнце, луна и звезды». Несмотря на зубодробительно скучное название, спектакль был скандальным. В нём публике демонстрировалась история красавца-монаха Нитто, который имел множество любовных связей с прихожанками, включая девушек, служивших княгиням, жёнам чиновников высших рангов и даже — о ужас! — наложницам самого сёгуна. В итоге хитроумный инспектор по надзору за храмами подослал к Нитто приманку — дочь своего вассала — и после бурной ночи, когда монах заснул, девица похитила письма, которыми обменивались с Нитто его женщины.

Суд принял доказательства к сведению.

Монаха сослали в холодные земли, где он вскоре умер от голода. Его любовниц, согласно уставу «служащих дальних покоев», приговорили к бессрочному домашнему аресту. Не выдержав этого, кое-кто из женщин покончил с собой.

Короче, увлекательный спектакль, особенно для зелёного юнца.

Когда я, не выдержав, признался в грехе святому Иссэну, старик не стал меня бранить. Засмеялся, отвесил лёгкий подзатыльник и уведомил, что настоящее имя красавца-монаха — Нитидо, а женщин, что понесли от него, Нитто — в смысле, Нитидо — понуждал избавиться от плода.

И вот: передо мной монашек-красавец. Соблазнитель!

— Ты убираешься в этом павильоне?

— И здесь тоже, господин. Здесь — дважды в день, утром и вечером.

Боясь заглянуть мне в лицо, он согнулся в три погибели, окончательно превратившись в горбуна.

— Как давно ты это делаешь?

— Более года, господин. Не подумайте, у меня есть разрешение!

Разрешение, отметил я. Ему разрешено входить в павильон, когда там идёт моление, о чём бы ни молились. Мне запрещено, Сэки Осаму запрещено, а ему, значит, можно.

— Что делает сейчас святой Иссэн?

— Молится, господин.

— О чём?

— Не знаю, господин.

Я бросил взгляд на самураев. Они скучали: один подкидывал и ловил камешек, другой щёлкал пальцами, что-то напевая. Песня была мне не слышна, значит, и наш разговор с монашком был самураям не слышен.

— Ты не слышал, о чём он молится?

— Да, господин.

— Врёшь!

— Он сидит в медитации, господин. Он молчит.

— А раньше?

— Он всё время сидит. Всё время молчит.

— С самого приезда?

— Да, господин.

— Ты убирался здесь в тот день, когда случилась… э-э… Когда стряслась беда со святым Ёсаем?

— Да, господин, — еле слышно прошептал он.

— Когда это было?

— Беда, господин? Святой Ёсай переродился поздно вечером. Я как раз…

И он замолчал так резко, словно ему вырвали язык.

Кролик, снова подумал я. Если кролика назвать птицей за его уши, это позволит обойти запрет. Длинные уши — своего рода крылья. Они способны поднять в небо, к облакам, но они же способны и привести кролика на обеденный стол.

Длинные уши, да. Ну, полетели.

— Иди за мной, — велел я. — Живо!

И, не оборачиваясь, зашагал к молельному домику. За моей спиной звучали торопливые шаркающие шаги: Нитто подчинился приказу.

Я сказал про святого Ёсая: беда. Просто беда, без уточнений. Монашек сказал: святой Ёсай переродился. Похоже, он знал больше, чем хотел бы рассказать мне или кому-нибудь другому.

— Сюда, господин, — прозвучало за спиной. — Так быстрее.

Мы свернули к Саду нерожденных детей. Ряды каменных изваяний Дзёдо, духа-покровителя мёртвых младенцев, жертв выкидышей и прерываний беременности, глядели нам вслед с тем же безразличием, что и будда Амида в стенной нише. Ну да, я же не святой, чтобы относиться ко мне с благосклонностью. Впрочем, как показала сложившаяся ситуация, духи и будды к святым тоже не очень-то благосклонны.

Так действительно оказалось быстрее.

— Свидетель, назовите ваше имя.

— Я же называл…

— Свидетель, назовите ваше имя!

— Нитто. А я свидетель?

— Вы проходите свидетелем по делу о перерождении святого Ёсая, убитого самураем по имени Маэда Хиромото и воскресшего в теле указанного самурая. Дело открыто согласно законам Чистой Земли и по личному требованию великого сёгуна, покорителя варваров. Так вам понятно?

— Д-да…

— Вы обязаны говорить правду и только правду. Это тоже понятно?

— Да. А кто вы, господин?

— Я Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

— Нижайше