Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди

«Закормят. Избалуют».

— Тунец! Жареный тунец!

— Креветки! Не креветки, драконы!

— Попробуйте, прошу вас!

— Пирожки! Горячие пирожки!

— Копчёный угорь!

Продавцы и зазывалы вопили на трёх языках. Как ни странно, я большую часть разбирал. Объясниться на местном не смог бы, но более или менее понимал. У Ран всё обстояло в точности наоборот. Ну да, я уже говорил.

— Пирожки! Со свининой, с бобами, с осьминогом…

— Ананасы, папайя! Манго, сикваса!..

— Кальмары! Кому кальмарчиков?!

— Свинина! Тушёная!

— Печёная!

— Варёная!

— Свежая!

— Бататы! Берите бататы!

— Маттай, морской карась, сардина!

— Тофуё[23]! Выдержанный!

— Мисо! Мисо!

— Гоя[24]! Лучшие гоя!..

— Камабоко! На любой вкус!

А это у нас кто? Надо же! Давно не виделись… Нет, я не про товар.

Сегодня Канасуку Катацумури-второй был облачён в бингата малинового цвета с рисунком из изумрудно-зелёных стеблей и листьев. Начальника сопровождали четверо бдительных мальчиков. Ни госпожи Ифы, ни госпожи Тэры рядом видно не было. В отличие от меня, Канасуку выбрался на базар без своих женщин.

Он словно почувствовал устремлённый на него взгляд. Резко обернулся, и мы встретились глазами. Нас разделяло шагов двадцать, но толпа странным образом поредела, мы прекрасно видели друг друга. Губы Канасуку сложились в тонкую улыбку, он церемонно поклонился мне, придав лицу самое приятное выражение. Сделал многозначительный жест: «Я в городе, как и обещал. Не скрываюсь, не бегу. Жду вашего решения…». Я кивнул в ответ.

Канасуку ещё раз улыбнулся и отвернулся к лотку со свежей рыбой.

«Он отправился ловить рыбу».

Расплата настигла предателя Айяно. Лекарь-отравитель вскоре последует за ним, если уже не последовал. Противозаконно, но справедливо. Впрочем, на справедливость Канасуку плевать.

Он жаждал мести!

Убийство предателя, о котором мне прозрачно намекнули, косвенно подтверждало правдивость рассказа. Вряд ли Канасуку стал бы убивать Айяно только ради того, чтобы придать своему рассказу убедительности!

Я корил себя за очередную ошибку. Обычное убийство — подкуп лекаря, отрава в лекарстве, безо всякого расчёта на фуккацу — выглядело куда правдоподобнее, чем сложнейший хитроумный план, который я выстроил в своей голове.

Простое объяснение — самое верное. Помни об этом, дурачина.

Женщин Канасуку можно с чистой совестью оставить в покое. Что насчёт самого начальника? Передать дело в суд, пусть судья решает? За сокрытие фуккацу его не казнят. Отправят в ссылку лет на пять-семь, на какой-нибудь удалённый островок. Нет, не на Остров Смерти, — на такой, где можно обеспечить себя пропитанием.

На остров будут регулярно наведываться мальчики, а то и женщины. Привозить гостинцы и новости, увозить тайные распоряжения.

Будет ли среди распоряжений то, которое меня тревожит?

Если на справедливость начальник плевал, то жестокости и решительности ему не занимать. В случае чего он не колеблясь прикажет «отправить на рыбалку» любого, кого сочтёт своим врагом.

Даже если врагом окажется старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона? Тот, кто отказался полюбовно «решить вопрос»?

Вряд ли.

Мой чин слишком высок, особенно здесь, чтобы моё исчезновение тихо замяли. Опять же, подозрение сразу падёт на ссыльного Канасуку, а пытки развяжут языки кому угодно. Начальник неглуп, должен понимать.

Но у старшего дознавателя есть семья: жена, сестра, дочь… И тут в случае чего подозрение вряд ли падёт на ссыльного начальника, что бы там ни заявлял потерявший рассудок от ярости и горя старший дознаватель.

Я слишком плохо думаю о начальнике Канасуку? Возможно. Но я не хочу подвергать опасности свою семью, даже если опасность всего лишь предполагаемая. Благоразумие это, или трусость?

Жар стыда ударил в лицо.

Однажды мне уже довелось выбирать между долгом самурая и семейным долгом. Тогда я выбрал долг самурая. Сейчас я снова стою перед выбором — и мне ничуть не легче, чем в первый раз.

Ты стерпишь стыд, Торюмон Рэйден. Семья важнее.

Ты плохой самурай?

Ничего, переживёшь.

Я уже говорил, что у меня слишком живое воображение? Дикие картины несчастий, что могут случиться с Ран и Каори, а того хуже, с маленькой Момико мелькали у меня перед глазами. И видение Ран, когда она в запале вышибает из ружья мозги напавшему на неё бандиту, — о ужас, фуккацу! — было среди них не самым худшим.

Хватит!

Я помурыжу Канасуку ожиданием. Назначу ему большой штраф — очень большой! — и приму его под роспись, при свидетелях, для передачи в казну. Так, чтобы у начальника не осталось никаких сомнений в моей честности. Я также предупрежу Канасуку — письменно, тоже под роспись!

Сделка?

Да, сделка. С Канасуку, с долгом, с совестью. Окинава — остров торгашей и сделок. Учись быть торгашом, Торюмон Рэйден. Всем будет лучше, если начальник Канасуку останется на свободе, с обязательствами и в долгу перед тобой.

Это разумно и дальновидно?

Да.

Чрезмерная щепетильность граничит с глупостью? Да.

Я должен позаботиться о своей семье? Да.

В будущем я сумею извлечь из этого выгоду? Да, да, тысячу раз да!

Торюмон Рэйден, большой начальник, средоточие мудрости и осторожности, — почему же твоё лицо и уши пылают огнём, словно тебя окунули головой прямиком в пекло?

— Кого я вижу! Это же моя улиточка!

Из прохода меж лотками вывалила компания пьяных матросов — моих земляков. Все в хлопковых куртках с журавлями, в куцых штанах выше колен, — лишь головные повязки радовали глаз разнообразием красок. Первым топал лохматый верзила, которого я смутно помнил по кораблю, что доставил нас из Чистой Земли на Окинаву.

— Вот где ты прячешься, Улиточка! Вот где твой домик на спиночке!

Да, именно так: не улиточка, а Улиточка. Значение имени Катацумури.

Откуда матрос его знает?!

Тот же вопрос возник и у Катацумури-второго. На первый возглас он просто не обратил внимания, — мало ли что орут матросы, когда зальют зенки крепким авамори? Но тут верзила, ускорив шаг, направился к своей Улиточке, и начальник Канасуку развернулся к наглецу.

— Я по тебе скучал, красавчик!

— Что тебе надо, болван? — ледяным тоном поинтересовался Канасуку.

Мальчики придвинулись к начальнику, желая загородить его от чужака и уже предвкушая хорошую драку, но Канасуку жестом остановил их.

Ни тон, ни мальчики не произвели на верзилу впечатления.

— Ещё как надо! — он расплылся он в похабной ухмылке. — Аж не могу, как надо! Сплю и вижу тебя, моя Улиточка!

Толпа раздалась в стороны, притихла.

«В прошлом году у меня матрос сбежал, зимой, прямо с корабля. Здесь, в Нахе, и смылся, гадёныш… — зазвучал у меня в голове голос капитана. —