Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди

и вразвалочку пошли вдоль берега, к началу узкой тропинки. Времени это заняло немного. Когда мы добрались до цели, Хига и Ёхэку уже стояли там. Своей волей они не стояли бы, но выбора им не оставили. Носильщиков держали за шивороты безрукавок сыновья Мияги, Дадзай и Сикура, время от времени давая каждому пинка или затрещину.

С утра парни сменились у ворот — и с превеликой радостью, чтоб не сказать, гордостью отправились сопровождать нас. Про запасную тропинку, ведущую с берега наверх, я поведал им заранее, дав соответствующие распоряжения.

Собственно, мне было важно выяснить: побегут носильщики, которых подкармливал дом Канасуку, узнав, что к ним идёт муж их постоянных заказчиц, или не побегут?

Побежали. Испугались.

Значит, нам есть о чём поговорить.

— Господин! Мы ни в чём не виноваты! — заорал тот носильщик, что был повыше. — Мы честные люди!

— Знаешь, что такое «взмах ласточкиного крыла»? — спросил я.

— Птичка летит? — предположил носильщик пониже.

Кажется, он ждал любой вопрос, кроме этого.

— Вот эта штука летит, — я тронул деревянный меч за поясом. — Летит и прилетает. Ломает челюсть в трёх местах, и ты с тех пор пьёшь жидкую кашицу, и всё. Нравится?

— Вам нельзя убивать! — воскликнул высокий. — У вас журавль!

— Нельзя, — согласился я. — Поэтому мы что?

— Что? — тупо повторил низкий.

— Мы отлично умеем мучить, не убивая. Солжёшь мне — и будешь жить долго и несчастливо. Итак, вы должны были вчера забрать моих женщин из усадьбы?

Высокий понурился:

— Мы, господин.

— И не забрали?

— Нет, господин.

— Почему?

— Нам запретили, господин.

— Кто?

— Не можем сказать, господин, — вмешался низкий. — Простите, не можем.

— «Взмах ласточкиного крыла», — напомнил я.

— Лучше кашица, — вздохнул высокий. — Жить долго и несчастливо — это ведь всё равно жить? Так ведь, господин? Опасные люди запретили: скажу, кто, и не буду жить. Да и не видел я их, опасных: мальчишка прибежал, записку принёс. А теперь бейте, мучьте, ваша воля.

— Ваша воля, — повторил низкий.

— Избить их? — услужливо предложил Дадзай. — До полусмерти?

— Посадить за решётку? — подхватил Сикура. — У нас в управе? А потом, конечно, избить?

— Записка при тебе? — спросил я высокого.

— Да, — кивнул тот. — За подкладкой. Дозвольте, я вытащу?

Я кивнул Дадзаю: ослабь хватку.

Получив немного свободы, высокий дёрнул тёплую подкладку безрукавки — слева, где сердце. Лопнули нитки: похоже, в этом месте подкладка была пришита на скорую нитку и держалась на честном слове.

— Вот, господин.

Я взял обрывок дешёвой бумаги. Иероглифы были мне незнакомы.

— Мияги-сан, что здесь написано?

— «Никуда сегодня не ходите, — прочёл Мияги, взяв у меня записку. — Ослушаетесь, хуже будет. Лучше напейтесь, вот деньги». Опасные, значит, люди: угрожают, письма пишут, ещё и денег дают…

— Избить их? — вспомнил Дадзай, глядя на отца.

— Бросить за решётку? — подхватил Сикура. — А потом, конечно…

— Не надо, — отмахнулся я. — Пусть идут, не держите их.

Носильщики упали на колени, рассыпая тысячи благодарностей моему милосердию, превышающему милосердие будды в тысячу раз. Они не знали, что милосердие тут ни при чём: всё, что носильщики знали, они уже рассказали, а обвинить их я не мог. Не выполнить заказ, напиться в хлам вместо этого, — какое тут преступление?

Куда больше меня интересовал полученный клочок бумаги. Записка, чем ты написана? Не тушью, это я вижу. Столбик иероглифов напоминал скромные, нарочито простые пейзажи, которые в минуты досуга рисовал святой Иссэн. Что же он брал для работы? Нет, не кисть, это я помню.

Отложив выводы на потом, я сунул бумагу в рукав.

Господин Уваи ждал нас за воротами дзайбан-бугё, возле караулки. Строгое одеяние из тёмного шёлка — грозовое небо с контурами туч, легко намеченными серебряным шитьём. Непременная «воронья» шапка. Сумрачная тень на лице.

Он уже знает, уверился я.

Вряд ли дзайбан ждал у караулки долго: без сомнения, его известили о нашем приближении. Но сам факт ожидания говорил о многом.

— Рад вас видеть, Уваи-сан. Мы дружно поклонились.

— Рад встрече, господа.

Ответный поклон дзайбана был выверен до единого бу[30]: достоинство старшего по рангу, уважение к собеседникам и сообразность ситуации.

— Рэйден-сан, у меня к вам разговор. Не соблаговолите ли сопроводить меня в главную управу?

— Почту за честь.

Я обернулся к моим спутникам:

— Ждите меня у нас.

И последовал за дзайбаном.

Приёмная была, как водится, на первом этаже: возвышение с низким столиком чёрного дерева и складным стулом. Письменные принадлежности разложены в идеальном порядке, перед возвышением — полукруг циновок для посетителей. На стенных панелях цвета корицы — две картины, справа и слева: журавль взлетает из зарослей тростника и закат над горой Фудзи.

Обе картины, как по мне, писал истинный мастер. Впрочем, я не знаток живописи.

Личный кабинет господина Уваи, который располагался за приёмной, оказался на удивление скромным. Если приёмная была раза в полтора больше моей, то кабинет — в полтора раза меньше. Светло-кремовые стены, одна-единственная картина в простой рамке без резьбы и позолоты: зимний пейзаж.

Я вгляделся.

Пожилой, бедно одетый мужчина и две женщины (жена? дочь?) брели по горной дороге. Над людьми нависли голые ветви деревьев — руки старца, прошитые чёрными узловатыми жилами. Шапки снега гнули ветви к земле: вот-вот они с треском обломятся, рухнут на путников. Знаток я или не знаток, но клянусь, я ощутил морозное дыхание настоящей зимы, расслышал скрип снега под ногами и треск ветвей, готовых сломаться под непосильным грузом.

— Это настоящий шедевр! — выдохнул я.

— Рад, что вы оценили.

— Как зовут художника?

— Это последняя работа Снежной Лодки[31]. Картине более ста пятидесяти лет. «Разбрызганная тушь» — этой технике мастер обучался в Чжунго. Разумеется, ещё до карантина.

Не оттиск. Не копия. Оригинал. Стоимость такой драгоценности я и представить не мог. Дело, конечно, не в деньгах. Вернее, не только и не столько в деньгах. «Разбрызганная тушь»? Манера Снежной Лодки напомнила мне пейзажи святого Иссэна, хотя, конечно, старый настоятель не обладал столь могучим талантом. Пейзажи — и записку, присланную носильщикам опасными людьми. Какие странные мысли приходят в голову!

— Восхитительно! Картина просто дышит тревожным ожиданием.

Тревожное ожидание. Его я испытывал сейчас. Захоти художник, умерший полтораста лет назад, изобразить моё нынешнее состояние — ничего лучше он бы не сделал.

— Тонко подмечено, Рэйден-сан.

Я с трудом оторвал взгляд от картины. Хотелось провалиться туда, в холод и ветер, и брести, брести вдаль вместе с путниками к неведомой цели — в надежде, что ветви выдержат и не размозжат нам головы, а дорога приведёт к теплу домашнего очага.

О