Дмитрий Морозов - Дваждырожденные

— А какой ценой достигнем цели мы? — тихо спросил Сатьяки.

Юдхиштхира нахмурился и замолчал на несколько мгновений, смиряя свое сердце. Потом великий духом Пандава произнес с силой и ожесточенной решимостью, словно продолжая долгий безмерно важный для его жизни спор:

— Я готов отринуть и царство и благополу чие, но не буду наслаждаться победой ценой на рушения дхармы.

Царь замолчал, и к нам вернулась способность замечать окружающее. Оказывается, солнце уже клонилось к закату. Вместе с сумерками на землю сошел ветер. Над нашими головами огромные ветви баньяна качались, как руки слепого, ощупывая то ли друг друга, то ли лунный свет.

— Вам пора возвращаться в лагерь, — сказал Юдхиштхира спокойным голосом. — Возьмите с собой моих коней. Я останусь здесь, в этом святом

месте. Через двенадцать дней приезжайте за мной. Может быть, боги откроют мне свои замыслы.

Мы почтили Юдхиштхиру смиренным поклоном, и его быстрая колесница понесла нас в лагерь. Сатьяки — любимый возница Кришны — поразил меня легкостью и блеском, с которыми он управлял великолепными конями. Все же мне эта поездка особого удовольствия не доставила: уж больно много грохота и пыли. Я изо всех сил хватался за борта неустойчивой повозки, удивляясь, как вообще ратхины — так зовут колесничих бойцов — удерживают равновесие, стреляя на полном скаку.

Сатьяки воспринял мои мысли и весело крикнул через плечо:

— У нас сотни таких колесниц, способных засыпать стрелами любого врага. Что бы ни говорил Юдхиштхира, мы справимся с Хастинапуром.

Я не разделял уверенности моего воинственного друга. Слова Юдхиштхиры заставили меня понять, что доблесть полководцев и храбрость воинов могут обернуться нашей погибелью. Что значит сила кшатриев против неуловимого потока изменений состарившегося мира? Перед моим внутренним взором предстали войска, идущие на смерть, обреченные города и не ведающие своей кармы гордые властители. Но потом я вспомнил спокойный взгляд Юдхиштхиры, проникающий сквозь мглу Калию-ги к Высоким полям, где зарождаются течения нашего мира. Сейчас он сидит меж огней костров на берегу реки в полной неподвижности, а его разум ,быстрый и всепроникающий, как вода, рассчитывает, соизмеряет тысячи вероятностей, постигает немыслимый узор переплетающихся влияний, чтобы найти путь нашего спасения. И постепенно в моем сердце ровным огнем разгорелась уверенность, что Юдхиштхира найдет выход.

Теперь я по-новому понял Юдхиштхиру. Какой могучей волей надо было обладать, чтобы без конца убеждать колеблющихся, снисходительно терпеть недоверие, объяснять, просить, вразумлять… Думаю, что не раз он с тоской вспоминал счастливые годы изгнания, когда ни за кого не надо было отвечать, когда не лежал на его плечах груз ответственности за будущее братства, и день не стягивался на горле бесконечной цепью споров, наставлений и проклятий. Он тратил себя без остатка, сжигая сердце в непроглядной ночи Калиюги. Сколько таких пылающих алтарей уже погасло, думал я. Неужели этого не видел предводитель Пан-давов? Почему, размышляя о тщетности своих попыток, не ушел в лес, как древние риши, воспетые в Сокровенных сказаниях? Там, в лесной обители, он нашел бы и свободу, и отдохновение. Наверное, у него не было другого выхода. Начав борьбу за трон Хастинапура, буквально втянутый в водоворот войны могучим потоком кармы, он уже не ног отступать. Уйти сейчас означало бы выбросить собакам двенадцать лет изгнания, годы неимоверного напряжения воли. Это значило лишить смысла жертвенную преданность старшему брату Арджу-ны и Бхимасены, близнецов и Драупади. Ни один дваждырожденный не мог выйти из узора, не обрекая на смерть и страдания тех, кто его любил. Как бы ни жаждал Юдхиштхира обрести покой аскета, он знал, что ему предстоит сражаться, не имея обученного войска, надеясь только на возрождение мощи Панчалы, на верность матсьев и ядавов, на преданность Кришны, Вираты и Друпады, а также своих братьев, которые все эти годы были подобны кострам, питающим брахмой его сердце.

С благоговением я думал о братьях Пандавах, признаваясь в бессилии постичь узор брахмы, связавший их сердца. Разорвать этот узор, да что там разорвать, даже поколебать его не смогли ни лишения, ни войны, ни любовь. Меняя дворцы на хижины, латы на лохмотья, они оставались самими собой, словно в центре урагана событий в божественной неподвижности пребывали огни их душ.

Как уживался в этом узоре Бхимасена? Когда он впадал в ярость, то впору было забыть о принадлежности к дваждырожденным. Но в его сердце за рокотом барабанов и треском пожарищ жила, плакала, возносилась к небесам тончайшая мелодия любви к прекрасной Кришне Драупади. И никогда кипение страстей не выплеснулось за границы преданности своим братьям. На фоне неистовой грозовой тучи — Бхимасены Арджуна казался четким сияющим проблеском молнии. А На-кула и Сахадева будили мысли о розовом восходе и утренней песне.

Дивный, неподвластный времени и событиям, узор.

Удивительно устроена наша память. Иногда воспоминания летят со стремительностью стрел Арджуны. Вдруг какой-нибудь день застынет, впечатается в памяти во всех подробностях, полный красок, запахов, осязаемо вещественный. И пребывает такой день меж прошлым и будущим, как стоячая радуга над пеной водопада,

Мы вернулись в лагерь, рассвеченный огнями факелов, когда ночь уже опустилась в долину. Я чувствовал себя необычайно свободно и легко. Войдя в круг дваждырожденных у нашего большого костра, я ощутил, как бережно тонкие лучи их брахмы приобщаются к огню уверенности, возгоревшемся на алтаре моего сердца. В эту ночь мы говорили мало, словно боялись разрушить непередаваемое ощущение хрупкой надежды, коснувшейся каждого из нас, как прохладный ветерок, налетавший с реки.

И мы почти не думали о крестьянской рати, которую вел навстречу кшатриям Панчалы наш потерянный брат Кумар.

В привычных трудах и заботах пролетели двенадцать дней и ночей. В знойном мареве тринадцатого дня закричали на вышках часовые, и с высокого вала мы увидели размытые серые тени.

По дороге среди полей к нам спешили всадники, постепенно обретая четкую форму. Впереди скакал невысокий, но стройный воин в богатых одеяниях. Его шлем был украшен павлиньими перьями, панцирь отсвечивал серебряным ореолом, а длинная пурпурная мантия ниспадала с плеч и билась на скаку о желтую шкуру леопарда, брошенную на спину лошади. Пластичная, текучая сила исходила от всего облика предводителя, и, ощущая ее, я сердцем угадал, что пред нами дочь царя Друпады — Шикхандини. Та, о которой говорили, что родилась она девочкой, а потом приняла облик мужчины.