Дэн Абнетт - Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том I

Мы выскакивали из имматериума, чтобы лицом к лицу столкнуться со злом.

Я чувствовал страх. Страх поселился в моем сердце. Чтобы его прогнать, я надел маску.

Во время перелета от Тардии к назначенной цели я закончил отделку своей маски и кожаного костюма. Эска Разбитая Губа растолковал мне несколько основных принципов, а Орсир и Эртунг Красная Рука показали, как выполняются выбранные мной узоры. Я решил украсить маску стилизованными рогами саенети, которые начинались на переносице и расходились в стороны, образуя надбровные дуги. Я сделал это в память об Улвуруле Хеороте по прозванию Длинный Клык, спящем сейчас на красном снегу. Маску и кожаную одежду я выкрасил в черный цвет, а посреди лба на маске начертал охраняющий символ. Этот глаз-оберег, расходящиеся ветвистые рога и оскаленная пасть прогонят все несчастья, кроме самого сильного зла.

Воины Тра готовились к резне. Нам предстояло нанести смертельный удар, перерезать нити, и для достижения цели они надели лики Смерти. Из оружия, безусловно, преобладали проверенные и надежные клинки и болтеры, которые предпочитали все воины Влка Фенрика. Но кроме этого, все ярлы открыли принадлежащие им оружениумы, в том числе и Огвай, предложивший Астартес своей роты воспользоваться любым устройством, которым они хотели и могли бы воспользоваться. В тот день я был не единственным, кто получил подарок из его хранилища.

У некоторых Волков имелись силовые перчатки, превращавшиеся в огромные боевые кулаки или даже в искусственные когти. Другие готовили к бою массивные мелта-ружья с бронированными силовыми кабелями, украшенные гравировкой лазпушки и громадные штурмовые орудия с вращающимися стволами, которые казались неподъемными для обычного человека.

На демонстрационных мониторах десантной палубы между «Грозовыми птицами», подвешенными к потолку, словно дичь в кладовой, неотвратимо приближалось призрачное изображение утопического Просперо.

В последнюю ночь мне приснился сон. Этот сон я постоянно видел с тех пор, как покинул Терру, и я больше не верил ему. Он дразнил воспоминаниями, но таил в себе обман. Я знаю, что несколько месяцев перед поездкой провел на суперорбитальной станции «Лемурия». Я занимал роскошный номер в нижней ее части. Это было достоверно известно. И я знаю, что из-за искусственной гравитации чувствовал себя уставшим и невыспавшимся.

Я помню, что золотистые лучи каждое утро проникали в мою комнату через щели в жалюзи и придавали помещению теплый и уютный вид.

Я помню, что в пять часов всегда раздавался звон электронного будильника.

Я приехал на «Лемурию», чтобы акклиматизироваться в космосе, прежде чем ступить на корабль для путешествия среди звезд. И еще я хотел уединиться. Я словно одержимый добивался длительного отпуска и разрывал все цепи, приковывающие меня к Терре, и не хотел, чтобы здравомыслящие люди вроде Василия убедили меня отказаться от своих намерений.

Теперь я, конечно, понимаю, что не совсем правильно оценивал обстоятельства. Мое положение в Консерватории было не таким шатким, как я считал. Но я узнал об этом из надежных источников гораздо позже.

Я считаю, что в тот момент не мог рассуждать правильно. Уже тогда я находился под посторонним влиянием. Манипуляции моим сознанием начались задолго до этого. И желание покинуть Терру было внедрено в мои мысли. Так же как и желание исследовать Фенрис. Братья, скажите мне честно, кто решится посетить планету волков, если с детства испытывает страх перед этими хищниками? Это абсурд. Мало того, прошу меня простить, но я не слишком интересовался культурой Фенриса.

Это любопытство мне тоже внушили.

Еще одной причиной остановки на суперорбитальной станции было наличие там биомеханической клиники. Какое-то внутреннее чувство, вернее, чувство внедренное подсказало мне, что Фенрис не то место, где человек может вести записи или хранить зафиксированную на чем-то информацию. Поэтому я решился на небольшую операцию, в результате которой мой правый глаз был заменен на аугментическую копию, которая помимо всего прочего выполняла функцию записывающего устройства. Мой собственный глаз, изъятый хирургическим путем, был помещен в стазис-камеру и оставлен в банке клиники для обратной пересадки после возвращения.

Иногда я спрашиваю себя, какие сны он видит.

Мой повторяющийся сон начинается с пробуждения в своей комнате по звонку электронного будильника. На этот день назначена операция. Я стар, старше, чем сейчас. Мой организм изрядно изношен. Я поднимаюсь и бреду к окну, нажимаю кнопку открытия жалюзи. Планки с негромким жужжанием поднимаются и впускают потоки золотистого света. Я выглядываю в окно и наслаждаюсь видом. Я поступал так каждое утро, поскольку сознавал, что это, возможно, мой последний шанс увидеть величественное зрелище своими глазами. Моими настоящими глазами.

В последнюю ночь перед прибытием на Просперо сон немного изменился. Я не верю, что в нем появились какие-то новые детали. Просто, просматривая один и тот же сон много раз, я замечаю все больше подробностей.

За полуоткрытой дверцей стенного шкафа я вижу игрушечную деревянную лошадку, стоящую на обувном ящике. Из соседней комнаты доносится игра на клавире. Пахнет свежевыжатым яблочным соком. В углу на полочке в красивом футляре стоит моя награда Даумарл, рядом старинная молитвенная шкатулка из Осетии. На маленьком столике у окна лежит раскрытая доска для игры в регицид. По положению фигур видно, что игра закончится через два или три хода.

Я подхожу ближе к окну, ожидая, что вот-вот увижу лицо стоящего за моей спиной существа. Я ожидал приступа страха.

Я жду, чтобы спросить: «Как ты мог здесь оказаться?»

Я оборачиваюсь в надежде рассмотреть еще какие-то детали лица.

Все, что я вижу, — это глаза. Глаза без лица, и они сверкают, как священные обереги.

Мы ожидали сопротивления. Конечно, ожидали. При всей нашей уверенности в превосходстве, при численном преимуществе мы не рассчитывали на легкую победу. Никто не смеет сказать, что Тысяча Сынов не были великими воинами. Они были Астартес! Одно это ставит их на совершенно иной уровень. Во время Великого Крестового Похода мы уважали их как братьев и товарищей по оружию, а теперь уважали как грозных противников. Их нельзя было не воспринимать всерьез, даже если не учитывать возможности применения магии.

Более того, Просперо был их домашним миром. А любой легион на своей земле сильнее, чем где бы то ни было. Укрепленные домашние миры восемнадцати легионов Всеотца являются самыми неприступными крепостями нового Империума.