Кристиан Данн - Силы Хаоса: Омнибус

— Ты действительно был прав, Талос. Они забрали все, но вот это оставили.

— Они хотели, чтобы мы ее нашли.

— Это не оригинал. Наша задача по уничтожению оригинальной записи по — прежнему не выполнена. Но этого… этого достаточно. На данный момент. Легион будет тебе благодарен.

Скрывая отвращение от нынешнего облика Возвышенного, Талос молча забрал у него сферу. Простой поворот верхнего полушария — и внутри что — то несколько раз щелкнуло, затем линза с тихим жужжанием сфокусировалась. В проекционном луче появилось зернистое, монохромное изображение, зеленоватое, как блеклый нефрит. Оно показывало…

— Повелитель Ночи!

Оно показывало сгорбленную фигуру, в ее сложении и осанке было как человеческое совершенство, так и звериная свирепость. Из — за помех изображение было нечетким, и детали разглядеть было невозможно, но все, кто смотрел запись, сразу же узнали это лицо, эти прищуренные глаза и губы, скрывавшие клыки.

Примарх. Конрад Керз. Ночной Призрак, командующий Восьмого легиона. Их отец — генетический родоначальник и носитель биологической матрицы, по которой были созданы все Повелители Ночи.

Примарх в мерцающем гололите поднялся с трона, из — за искажений оставшегося невидимым.

Он двигался беззвучно — следствие некачественной записи — и отрывисто, так как воспроизведение постоянно прерывалось помехами. Но все это не имело никакого значения: спустя века верные сыны Повелителя Ночи могли видеть его вновь. Здесь, в этом храме — склепе, явился призрак их отца.

Если каллидус оставили гололитическую запись, чтобы подразнить тех, кто однажды найдет ее, то они жестоко просчитались, недооценив смысл, который эта находка несла легиону, и чувство целеустремленности, возродившееся в воинах. Латные перчатки сжимали болтеры с новой силой; у некоторых воинов по лицам, скрытым шлемами — черепами, текли слезы.

— Аве доминус нокс! — с почтением и благодарностью произносили они монотонным речитативом. — Аве доминус нокс! Слава Повелителю Ночи!

Перед их глазами предстали последние мгновения из жизни примарха. Все с той же призрачной бесшумностью полубог рассмеялся, а затем бросился вперед… И изображение навсегда исчезло в разряде помех, запись вернулась к началу, и секунду спустя воспроизведение включилось заново — иллюзия, обреченная на вечное повторение. Примарх Повелителей Ночи еще раз поднялся с трона, произнес неслышные слова, беззвучно засмеялся и ринулся вперед — только чтобы вновь исчезнуть.

— Я помню его во плоти. Помню, что смотрел, как он встает с трона — так много лет назад, помню, как подчинился приказу наблюдать за приближением ассасина. Я не забыл, как он смеялся перед тем, как прыгнуть на нее.

Талос отключил воспроизведение записи и пристально осмотрел металлический шар, который держал в руке. На нем было несколько настроек, каждую из которых можно было активировать поворотом верхнего полушария на несколько градусов, тем самым выбирая следующую частоту. Он опустил руку, сжав сферу в кулаке:

— Мы позаботимся, чтобы каждый корабль легиона получил копию записи. Некоторые вещи нельзя забывать. Идемте, братья, нам пора возвращаться на орбиту. Здесь мы больше ничего не найдем.

«Завет крови» уходил с орбиты, и палуба под ногами Талоса задрожала. Раньше, когда флот легиона открыл огонь, он вместе с братьями по Первому Когтю стоял на командной палубе, наблюдая за обстрелом храма. Лучи лэнс — излучателей прорезали поверхность планеты с силой тектонического сдвига и сровняли с землей весь горный хребет. Затем боевые корабли Повелителей Ночи стали уходить один за другим.

Оставшись один в зале для медитаций, Талос еще раз внимательно осмотрел гололитическую сферу. Он активировал первую настройку и увидел, как его отец смеется за мгновения до смерти. Он посмотрел запись семь раз, потом переключил устройство на следующую частоту. Ничего не произошло. Он попробовал другую настройку — и вновь ничего. Только на последней был еще один архив с вокс — записью.

Талос сразу же узнал этот голос — он принадлежал ассасину, убившей его отца в те времена, когда Долгая война еще не началась. Более того, это была та самая женщина, которую он из жажды мести своими руками выпотрошил и разорвал на части. Она была мертва уже десять тысяч лет, но сейчас ее голос воскрес и раз за разом повторял одни и те же слова — так же, как призрак примарха был обречен вечно повторять одни и те же действия.

— Это М’Шен, дочь Каллидус. Я нашла командора Керза из легиона Повелителей Ночи. Я… Это М’Шен, дочь Каллидус. Я нашла командора Керза из легиона Повелителей Ночи. Я…

Воин повертел в руках шлем. Закованные в латные перчатки пальцы прошлись по выбоинам и царапинам, испортившим керамит цвета полуночи. Лицевой щиток был искусно расписан белым, стилистически подражая человеческому черепу. Одна из алых линз была разбита, ее покрывала паутина трещин. Отключенная вторая бесстрастно взирала, отражая темнеющее небо.

Он говорил себе, что в этом не было символизма. Уничтожение шлема не отражало нанесенного Легиону вреда. Даже подавив эту мысль, он удивлялся, откуда она взялась. Война имела не раз доказанное и банальное свойство раздувать тлеющие угли меланхолии, и тем не менее. Всему есть предел.

Воитель вздохнул, наблюдая, как перед закрытыми глазами танцуют и истекают кровью нечеловеческие создания. Последнее время, за многие месяцы до высадки на эту пустынную планету, его посещали видения об эльдар. Их были тысячи: тщедушных существ с исхудалыми лицами и пустыми глазами на борту пылающего корабля с черными парусами, сделанного из фальшивой кости.

— Ловец Душ, — позвал кто-то. В устах брата имя звучало чем-то средним между шуткой и почетным титулом.

Воин снова надел шлем. Одна линза замерцала, оживая и погружая открывавшийся вид в убийственную красноту прицельного режима. Другая выдавала буйные серые помехи и отвлекающие остаточные изображения из-за отставания поступления визуальных данных. После того, как он отвернулся, несколько мгновений сохранялся отголосок зернистого и лишенного цвета изображения заходящего солнца.

— Что? — спросил воин.

— Ангел раскалывается.

Воин улыбнулся, достав из ножен на голени гладий. Когда сталь соприкоснулась с холодным воздухом, на острие клинка блеснул меркнущий свет солнца.