Ольга Ларионова - Чакра Кентавра (трилогия)
А кто его знает. Потянуло, и все. Может, предчувствие конца всех дорог? Тьфу, тьфу! Молод еще. Не зелен, но как раз в полной силе. И все, что нужно, при нем — не сбитые ноги, ухватливые руки и то, что всегда было мечтой каждого мужчины, если он ощущал себя настоящим мужчиной: меч. Это было сокровищем, которое позволяли себе только самые толстосумые караванники, ведь на одной–единственной дороге, у полоумного Аннихитры, у подножия Инеистых гор добывали драгоценную руду. С ранней весны плавить ее было нельзя — не подрастали деревья на уголь; потом неопытные, знавшие свое потомственное дело только от стариков, понаслышке, плавильщики гробили не одну плавку, пока не удавалось сварганить огненное варево, годное разве что на дамские ножички к княжескому столу. Затем уже удавалось воскресить полузабытые премудрости старины и наладить ковку кинжалов и наконечников для копий дворцовых стражников; а вот до мечей дело доходило лишь тогда, когда осень подступала к Железному Становищу. Много ли тут накуешь? Да и мечи отписывались все до единого в княжескую казну, так что Аннихитра распоряжался ими сообразно тому, какой половиной своей несчастной головы он в это время ворочал: если светлой, то почетное оружие пополняло сокровищницу и им оделяли, как высшей наградой, самых верных приспешников. Если же Аннихитру захлестывало периодически повторяющееся безумие, то драгоценные мечи сплавлялись за смехотворную цену сопредельным князьям, а то и просто за кудлатую бабу побесстыжее.
Вот тут‑то, попав в Железное Становище подмастерьем ковача, Харр по–Харрада (тогда, впрочем, он звался несколько иначе) и загорелся мечтой о собственном мече. И сбыться этой мечте удалось ох как не скоро…
Он, все еще лежа, поднял руку и остановил мерное качание стебля, дразнившего его аппетит золотистым, по еще чуточку недозрелым колосом. Ну что ж, раз вино все выпито, не грех и закусить. Пока не мешают. Он сорвал колос, растер в ладонях. Ни на одной из дорог не вызревало таких зерен, полновесных, величиной с ноготь. Приподнявшись на локте, сдул шелуху и высыпал зерна в рот. Твердоватые снаружи, они хранили внутри нежную молочную мякоть, чуть сладковатую на вкус. Харр уселся поудобнее, достал из дорожной сумки печеное яйцо, припасенное на выход из леса — в открытой степи не очень‑то разведешь костерок! — и решил заправиться обстоятельно. Самыми крупными колосьями наполнил суму; что были помельче, принялся шелушить и жевать неспешно, благо, наполняя рот молочным соком, они не требовали запивки. Под правым локтем что‑то засвистело, но не по–змеиному, холодно и люто, а доверчиво и просяще. Ага, сурчата. Харр высыпал чищеные зерна на землю, и четверка проворных грязно–белых малышей накинулась па даровое лакомство. Глаза они открыли, похоже, уже давно, а вот на крыло становились только–только, но в драке за корм уже подлетывали, расправляя кожистые угловатые крылышки. Он еще будет искать себе новый караван, где его будут поить и кормить за бесшабашные застольные куплеты (осточертевшие ему самому до желчной отрыжки), а эти уже покинут норный холмик с теплыми разветвленными подземельями и, оставив родителей доживать свой недолгий сурочий век, устремятся на восток, вслед за солнцем, как и надлежит всему живому; рассекая траву узкой мордой и выступающей клином грудной костью, вслед за ними устремятся степные шакалы, чтобы загнать притомившийся выводок на одинокое дерево, залечь под ним и затем воем и тявканьем не давать неопытным зверькам уснуть, пока один за другим они не плюхнутся вниз. Те, что повыносливей да посметливее, успевали развернуть куцые крылышки и упорхнуть к спасительному лесу; недотепам же оставалось отправиться на шакалий ужин. Вот так и он сам, измученный бесконечными переходами через лесную полосу, разделявшую владения двух князей, забирался на дуплистое, устойчивое дерево и, если не удавалось разместиться в дупле, просто выбирал развилку ветвей поуютнее, привязывая себя к стволу; под деревом неизменно появлялся какой‑нибудь обладатель двухвершковых клыков и неуемного аппетита и принимался воем и рыканьем доводить намеченную жертву до кондиции. Но Харр, достав из сумы пучок сухого подремника, меланхолично разжевывал один–два листика и засыпал блаженным сном. Отоспавшись вволю, он доставал из дупла припасенный заранее камень или тяжелый сук, на худой конец, и вместо утренней разминки свешивался с нижней ветви своего спального древа и хорошенько врезал своему измаявшемуся стражу между глаз. Затем оставалось только спрыгнуть вниз с мечом в руке — и завтрак был, почитай, готов.
А кстати, о завтраке. Он с сомнением оглядел прожорливых, но отнюдь не упитанных сурчат — проку с них… Одни косточки. “Кыш, — махнул он на них рукой. — Не поняли? Порхайте отсюда и живите на здоровье. Я сегодня добрый”.
Сурчата поняли. Теперь надо было приготовиться к возможным встречам кое с кем и посерьезнее.
Харр достал из поясного кисета глиняный фирман на право обращения к Вечному и Незакатному непочтительной спиной — самодельную оловянную бляху с вытесненной на ней чудовищной мордой (на всевозможных стражников действовала безотказно, потому как подобного безобразия никто на Тихри не видывал), и принадлежности менестреля: две косицы, сплетенные из разноцветных шелков, и набор узких полосок из сушеной кишки озерного рыборыла. Так, все на месте, и до сих пор с помощью этих оберегов он выпутывался из любой передряги гораздо успешнее, чем если бы полагался на магические амулеты и заговоренные (ох как не бесплатно!) сибиллами талисманы.
Он пружинисто поднялся, сдвинул меч на правое бедро и размашисто зашагал прямо на солнце, полускрытое нежной дымкой. Некоторое время придется на всякий случай держаться кромки леса, пока не попадется отбившийся от выводка строфион, желательно молодой, так как обуздать заматерелого без должной сноровки будет ему не под силу. Вскоре послышался плеск воды, и путь ему преградил глубокий овраг: направо уходящий прямо в чащу леса, а налево уныло тянущийся к большой дороге и, наверное, далее, к новому лесу, где он расступится вширь, и обернувшись уже полноводной рекой, стремящейся, как и все реки, к Бесконечной Воде, по берегу которой, говорят, пролегла последняя дорога. Он подошел к самому краю и завертел головой, прикидывая где бы сподручнее спуститься, как вдруг, на свое счастье, приметил здоровенный ствол, перекинутый с одного края оврага на другой. Тут же торчал и пень, почти свежий — значит, поваленное дерево не успело сгнить. Харр еще раз зорко огляделся — перебираясь по шаткому мостику, который потребует максимальной сосредоточенности, он на какое‑то время станет беззащитной и заманчивой мишенью — но степь была по–прежнему пуста. Он одним ударом меча срубил молоденькое деревцо и, освободив его от чахлых веточек, примерил получившуюся жердину в качестве балансира. Ничего, годилась. Он вздохнул и шагнул вперед, стараясь глядеть только на носок сапога. Кора зашелушилась и посыпалась вниз — ну вот, этого ему только и недоставало! Но переход закончился благополучно, и он уже скорее по привычке, чем по необходимости, глянул назад.