Ольга Ларионова - Чакра Кентавра (трилогия)

В следующий миг он был уже у кромки воды, посеребренной сверкающим просом песчаных метелок. Почти замкнутый залив представлял собой кристально прозрачную лужу без малейших признаков живности. Конечно, могли тут водиться и бесцветные медузы, грозящие смертельно ядовитыми стрекалами, но врожденная невосприимчивость к ядам делала джасперян по–детски беззаботными.

— Щща проверим водичку… — крикнул Пы, прыгая на одной ноге, освобождаясь таким образом от сапога и получая одновременно то несказанное детское удовольствие, какое доставляют прыжки на таких вот небольших планетках с уменьшенной силой тяжести. Вот так безмятежно, по–заячьи прыгать — это все равно как испускать бессмысленные восторженные вопли в солнечном июньском лесу, где каждый шелушащийся от смолистой избыточности ствол рождает серебряное эхо, жадно поглощаемое мхом и зубчатыми трилистниками земляники.

Слева и справа запрыгали еще две пары, и Пы, уже расстегнувший пояс и взявшийся за штаны, небрежно бросил:

— А чего командора‑то не прихватили?

— Командора? А где он?

Пы растерянно оглянулся:

— Да вон, на ступенях… — и замер, держась обеими руками за спущенные штаны: командора на песчаной пирамиде не было.

Мгновенный уничтожающий взгляд, которым наградил его Дуз, словно стегнул его одновременно по голой заднице и по розовым вспыхнувшим щекам. Он не в первый раз ощущал на себе не очень‑то лестные взгляды своих товарищей, но такое откровенное презрение было для него внове.

Поэтому, растерянный и оскорбленный, он переметнулся на песчаные ступени последним.

— Вот… — он потыкал пальцем в плотный песок, устилавший каменную, подозрительно ровную поверхность. — Вот тут он сидел. А вон там, ниже, в яйцо врюхался… Эк воняет, тухлое было…

— Не мог же он провалиться! — Флейж несколько раз топнул, но неотзывчивость камня неоспоримо свидетельствовала об абсурдности такого предположения.

— Тихо! — велел Дуз.

Все замерли, по кроме легкой, достаточно тошнотворной вопи, в воздухе не витало ничего.

— Надо было взять с собой Кукушонка… — скрипнул зубами Дуз.

— Но есть Шоёо! Если у пего тонкий нюх… — Ких не успел закончить фразу и исчез, ринувшись в обосновавшуюся в центре пляжа трехглавую конструкцию спаянных воедино корабликов.

Дружинники не успели перевести дыхание, как он появился снова с только что разбуженным зверьком на руках.

— Тепло‑то как… — блаженно прощебетал пушистый комочек, разворачиваясь и подставляя белым лучам шелковистое брюшко.

— Шоенчик, милый, не время ловить кайф! — Ких опустил зверька на песок. — Ты можешь по запаху определить, куда пропал наш командор? Он только что сидел па этом месте.

Выразительная мордочка сразу как‑то заострилась, пушистый хвост напрягся и вытянулся стрункой. Шоёо повел головой влево, потом вправо, вбирая в себя целый веер запахов, потом приподнялся, как суслик, и уперся взглядом в стеночку, ведущую к следующей ступени.

— Да тут камень! — досадливо крикнул Флейж и что было силы саданул сапогом в песчаный отвес.

Раздался хруст, слюдяные осколки, покрытые тонким слоем приклеившегося к поверхности песка, обнаружили чернеющую за ними дыру. Борб, стоящий на самом краю неширокой террасы, повторил движение Флейжа — и тут за слюдяным экраном открылся ведущий вниз наклонный лаз. Дружинники принялись молотить по замаскированным окнам, и скоро слюдяные осколки открыли им не менее дюжины отверстий, выстроившихся в ряд, так что ацтекская пирамида разом превратилась в подобие архаичного дота двухвековой давности — впрочем, джасперянам, не знакомым с земными историческими фильмами, такое сравнение прийти в голову и не могло.

— Но не мог же командор сам собой сюда провалиться… — растерянно пробормотал Пы.

— Естественно. Тем более что кто‑то задвинул за ним эту заслонку, — согласился Дуз. — Шоёо, принюхайся — куда нам?..

— Здесь! — зверек, напряженный, как фокстерьер в погоне за уткой, уже ринулся в наклонный лаз, но Дуз успел ухватить его за хвост:

— Хоп! Без команды никуда. Ты еще понадобишься. Ких, ты самый юркий, пойдешь первым; как только очутишься внизу, доложишь обстановку. Чуть что не так — возвращайся. Ну, пошел!

Ких переложил десинтор из кобуры за пазуху, старательно прикрыв, чтобы не запорошило песком, и нырнул в дыру ногами вперед. Некоторое время он скользил относительно плавно, пересчитывая спиной гребенчатые уступчики, позволявшие обитателям пирамиды взбираться по довольно круто уходящей вниз трубе; струйки песка, обгоняя его, успевали, шурша по плечам, умчаться вниз, как бы оповещая хозяев дома о его прибытии. Но когда каблуки его сапог врезались в кучку песка, а всемогущий офит, перейдя па инфракрасное видение, позволил сориентироваться в обстановке, никаких следов владетелей этого подземелья он не обнаружил.

— Глубина — три моих роста, — коротко доложил он, посылая на поверхность свой голос — Впереди горизонтальный коридор. Пусто. Продолжаю двигаться по направ…

Гулкий, ухающий удар уже не мог быть передан им наверх — но Дуз и Флейж, лежавшие на животе, свесив головы в дыру, отпрянули, когда прямо в лицо дохнуло сухой пылью пополам с ощущением беды. Шелестящий гул песчаного обвала достиг их ушей секундой позже…

Наверное, этот шум, подкрепленный упругим толчком, распространившимся на все подземелье, и привел Юрга в чувство. А может быть, пренеприятиейшее ощущение, когда кто‑то пытался загнать тупой гвоздь в синтериклоновую перчатку на его левой руке.

— Не старайся, она непробиваемая, — как‑то машинально прохрипел он, одновременно радуясь тому, что горловые хрящи, выходит, не повреждены.

— Врешь, — уверенно отпарировали откуда‑то сзади.

В первый миг не было ничего, кроме дошедшего до икоты изумления: голос говорил по–русски. Но, с трудом побарывая непроизвольную пульсацию изрядно‑таки травмированного горла, командор, окончательно пришедший в себя, сообразил, что это — всего лишь милость транслейтора. Он рванулся, пытаясь подняться, и не смог: запястья и щиколотки резануло тонкими, но абсолютно лишенными упругости путами. Он слегка поерзал спиной по гладкой поверхности того, на чем он лежал, и не без удивления почувствовал под лопатками неширокую доску. Значит, если ему посчастливится освободиться, он еще будет куда‑то падать. Что излишне. Так что не мешает срочно выяснить обстановку в тех пределах, в которых его голова способна поворачиваться. В помещении царил скорее полусвет, чем полумрак: окошко в потолке, забранное плетенной из веток решеткой, было затянуто то ли рядном, то ли матовым стеклом и с трудом пропускало солнечные лучи. Вторым ощущением была тошнотворная вонь, приносимая откуда‑то издалека равномерными порциями, точно кто‑то гнал ее сюда плавными махами крыльев. За головой шелестели и топотали. Уменьшенная сила тяжести — значит, аборигены не должны быть обременены могучей мускулатурой.