Minor Ursa - Реализаты (СИ)

— Он прав. Случись что-нибудь экстраординарное, и эта братва из Глобал Ньюс, — кивнул второй на разгружающихся из "Кондора" телевизионщиков, — перевернёт всё так, что вы будете акулой, засунувшей пасть в клетку с аквалангистами, кто бы этими аквалангистами ни оказался.

— Боитесь засунуть палец туда, куда хотите засунуть руку? — сказала Ая, отпуская Бенжи и оборачиваясь на происходящую у "Кондора" суматоху. — Бросьте. Эта братва из Глобал Ньюс ещё устанет от освещения личной жизни реализатов. Да и что она собирается снимать? Входа на этот галиён всё равно нет.

Мэтту в очередной раз было тоскливо и ужасно одиноко.

Земля больше не восхищала его. Масштабные декорации, которыми она его когда-то встретила, больше не восполняли ту пустоту, которая выгорела этим летом где-то у него глубоко внутри.

Его личные смыслы — взлелеянные на Альфе чудесной сестрой и привезённые оттуда — здесь, на многолюдной Земле, благополучно рухнули, а место под общественные в его душе попросту не было выделено.

Ещё случались светлые дни: когда голубое небо или кучевые облака приносили ему радость, но радость эта была недолгой, а сами моменты — всё реже и реже. Всё чаще и чаще он очень хотел обратно домой — туда, где по берегам Низины большими зелёными гусеницами ползали живые дома, где Земля была не густонаселённой и шумной, а далёкой и круглой, и где на чёрном небе и днём, и ночью были видны звёзды.

Сказать, что он скучал по чудесам, — это не сказать ничего. Нет, он, конечно, скучал: и по дому, и по забегавшим по утрам за сладкой кашей лемурам, и по сотканным из тумана чудовищам, но угнетало его вовсе это: он просто хотел быть реализатом. Сам. Хотел и не мог.

Третий день Глобал Ньюс практически в режиме нон-стоп гнали и гнали с Луны одни и те же картинки: титановый карьер Карлини, белый корабль и маленького голубоглазого мальчика в окружении хмурых военных.

Мэтта, выросшего среди реализатов, не впечатляли ни масштабы происходящего, ни чужаки в целом, ни их юный делегат, способный проходить сквозь стены и говорить на основных земных языках, как на родном, в частности.

Двумя днями ранее, вечером, когда родители устроились в гостиной перед головизором, наблюдая за находящейся на Луне сестрой, он внезапно остро и бесповоротно понял, что в эти дни лишился чего-то очень и очень важного.

Ая, не сводящая завороженных глаз с того, как Бенжи играет с чужим белокурым ребёнком, вызвала у него целую гамму противоречивых эмоций: предательство, которое он усмотрел во влюблённом взгляде сестры, грянуло для него настоящим откровением, он понял, что это ревность, что сам он одинок и что детство его закончилось.

А на следующее утро снова пошёл дождь.

Было позднее утро субботы. К этому времени дождь за окном уже второй день тарахтел и тарахтел по мокрым, раскисшим крышам.

Воздух был таким влажным, что Прага казалась Мэтту каким-то древним, затонувшим городом, а сам он себе — тоскливой заблудившейся рыбой.

Мокрый дрозд сидел, нахохлившись, на улице, на фонарном столбе и ни в какую не хотел возвращаться в дом. Мысли, бродившие в его маленькой чёрной голове, в отсутствие Лукаша были полны смутных лесных голосов и серых неясных теней.

Когда за чугунной оградой, вдалеке, опустился бело-голубой правительственный флаер, и сквозь дождь показались четыре размытых силуэта, Мэтт скорее угадал, чем узнал среди них и Бенжи, и сестру, и мальчика, — и сердце его упало.

— Боже мой! Ая! — из гостиной всплеснула руками мать и застыла на пороге, молча, зажав ладонями рот.

— Ой, мам, только, пожалуйста, давай без трагедий, — сказала Ая.

Она раздела Данека и помогла повесить ему на вешалку дождевик.

— Погода у вас тут замечательная. Намного приятнее, чем там, на Луне. Правда, Бенжи?

— Ано, самозреймне![16] — неожиданно басом выдал Бенжи.

Он всё ещё походил на себя прежнего — терракотовое лицо, тонкие серебристые ручки, полный привод и множество точек свобод, — но что-то в его облике почти неуловимо изменилось, сделав его одновременно и обаятельнее, и человечнее.

Он взял из рук у Аи зонтик, поставил его в угол, жеманно прижал к груди руку в полупоклоне, адресуя его Аиной матери, и медленно побрёл в гостиную, разглядывая по дороге висящие на стенах холла акватинты. Драматическое содержание изображенных на них форм его волновало мало, но нюансы фактурного насыщения и глубина протравливания тональных плоскостей были очень даже ничего.

В прихожей остались Мэтт с родителями, Ая, мальчик, и сопровождавший их человек с какими-то странными длинными чемоданами и камерами.

— Агой, Прага! — сказал Данек и протянул Мэтту правую ладонь.

— Агой, — угрюмо согласился тот, глядя не на него, а на сестру, и демонстративно не замечая протянутой руки. — А Лукаш где?

— Официально это выглядит, как обмен делегациями, — пожала плечами Ая. — Там, на Луне, он был единственным, кто подошёл.

Небо, несмотря на утро, было тяжёлым и таким плотным, что в гостиной включили свет. А, может, его бы и так включили, — тонкостей, связанных с особенностями голосъёмки, Мэтт не знал.

— Честно говоря, я не заметил особой разницы, — полчаса спустя говорил в висящую посреди холла камеру Бенжи.

Голос у андроида был очень красивым — низким и бархатным, и гость внимал этому голосу, украдкой кидая взгляды то на Аю, то на сидящего напротив неё малыша.

Чужой мальчик, забравшийся с ногами в большое кожаное кресло, выглядел вполне обычным, земным ребёнком.

— Конечно, что те, что другие, кардинально отличаются от людей. И, конечно, что те, что другие далеко обогнали нас, машин, и в плане видения ситуации, и в плане контроля над ней. Но они очень сильно похожи друг на друга. Я думаю, что всё, что в данной ситуации может сделать человечество, это просто смотреть.

— А учиться? — удивился гость.

— Учиться невозможно, потому что учиться здесь человечеству нечем. Примерно так, как машине нечем учиться испытывать усталость.

Мэтт сидел, смотрел на сестру и мысленно соглашался с Бенжи.

Да, думал он, человек, захотевший понять реализата, стал бы похож на улитку, считающую, что она осилит теорию поля, если проползет по каждой странице учебника. Выходило смешно, убого и бессмысленно одновременно.

— Я думаю, вопрос о разнице скорее политический.

Ая разжала лежащие на коленках кулачки, и по её ладошкам заскользили, сбегая на пол, крохотные голубые искры.

— А политика эта уходит своими корнями в страхи.

— Но миллиарды лет страхи помогали живому выжить, — развёл руками гость. — Да, люди боятся, но страх их, в принципе, обоснован…