Допуск - Гизум Герко
Про Мери в письме была одна строка, и я споткнулся об неё, как о комингс в темноте: последнее письмо от неё в кубрик пришло на бланке «Ориона», из чего Марк заключал, что у человека всё сложилось, и радовался без задней мысли, потому что задних мыслей у Марка не водилось отродясь. Бланк «Ориона» в шапке. Всё сложилось. Я согласился с формулировкой и закрыл эту строку насовсем: у каждого своя ведомость, и в чужие я больше не заглядывал.
Строкой ниже Марк, между делом, как сообщают о погоде, добавил, что Мери в том письме спрашивала, в каком я теперь секторе и на чьём борту. Я прочёл это дважды. За четыре года кубрика Мери не задала ни одного вопроса, на который ей не был нужен ответ, и вежливости как причины за ней тоже не водилось. Зачем ей понадобился этот ответ, я думал ровно столько, сколько шёл глазами до конца абзаца, отнёс к тому, что люди меняются, и закрыл строку вместе с предыдущей.
И был в письме тотализатор. Куда без него. «Ставки на твоё возвращение замерли, — писал Марк. — Никто не ставит ни туда, ни сюда. Дэйв говорит, это к возвращению: когда все ставили, что вернёшься, ты не возвращался, значит, теперь наоборот». Логика Дэйва была неуязвима, как всё, что не касается реальности. Я поймал себя на том, что сижу над письмом и улыбаюсь третий раз за вечер, и заметил это как событие: улыбки в тот месяц шли у меня по разряду редких явлений, и три подряд означали, что кубрик работает даже на таком удалении. Дальность действия у кубрика была лучше, чем у имперской связи.
Ответ Марку я писал в два приёма, и между приёмами лежала ночь, о которой скажу честно.
Первый приём был вечером, по горячему следу письма, и шёл легко ровно до того места, о котором ниже. Второй приём был утром, на свежую голову, и утром я перечитал написанное вечером и половину убрал, потому что вечером в текст натекло лишнего: про ветку я написал больше, чем следовало писать человеку, у которого календарь в порядке и масштаб проверен. Кубрику не нужен мой прейскурант молчания. Кубрику нужно знать, что я жив, что руки целы и что машина у меня хорошая. Всё это было правдой. Отбор правды не есть враньё, это называется связь с разделением каналов, и каналом для остального у меня была тетрадь, Мири и корма с прикушенной нотой, по нисходящей готовности слушать.
Сел отвечать. Ответ шёл легко, по схеме Марка: работа, борт, ветка, без подробностей, которые не для письма. И на середине ответа рука сама вывела начало строки: «У меня тут за это время мать…»
Я посмотрел на эти слова. Слова посмотрели на меня.
Стёр.
Не потому, что кубрику нельзя. Кубрику можно всё, кубрик единственная инстанция, которая приняла бы это, как принимает всё, без акта. А потому, что такое не сообщают строкой между веткой и приветом Дэйву. Такое рассказывают, сидя на койке, глядя в пол, с паузами, в которые никто не лезет. Рассказывать буду не в письме. Или не буду.
Отправил про работу, борт и ветку. Привет Дэйву. Ставки не отменять.
На той же стоянке случилось первое касание, и я запомнил его, как запоминают первое срабатывание защиты: время, место, лицо.
Лицо было Дага. Время: погрузка мелких мест, я помогал на палубе, питбой висел у меня на плече в штатном чехле, как висел на всех палубах трёх контрактов. Место: у аппарели, между вторым и третьим поддоном.
Дага прошёл мимо, остановился и посмотрел на чехол. Не на меня. На чехол.
— Занятный терминал. Откуда?
Пауза у меня была отработана шестью годами: ноль секунд. На такие вопросы отвечают сразу или уже не отвечают.
— Утиль армейского образца. Восстановлен владельцем.
Дага кивнул. И вот тут точно: он кивнул слишком легко. Так кивают не когда поверили, а когда услышали ожидаемое. Цена принята к сведению, сделка отложена.
— Ценю восстановленное. — И пошёл дальше, к своим поддонам, и больше в тот день на меня не смотрел.
Я довёл погрузку до конца, не меняя темпа, темп у меня в таких случаях управляется отдельно от головы, спасибо особому отделу за бесплатные тренировки. А вечером, в каюте, мы с Мири провели разбор.
Разбор был короткий. Легенда выдержала первый вопрос в лоб: утиль армейского образца, восстановлен владельцем, формула старше всех моих контрактов, с первого трапа, обкатанная на трёх контрактах и одном дознавателе. Формулу Дага съел. Вопрос был не в формуле, а в том, что человек-прейскурант принял цену к сведению, а к сведению это на склад, а склады у таких людей оборачиваются. На «Дятле» мой питбой был инструментом среди инструментов, его не замечали, как не замечают стамеску. Здесь его заметили и оценили.
Разбор мы на этом не закрыли, потому что Мири предложила дополнение к процедурам, и предложила его в своём жанре, через журнал, чтобы у дополнения был номер и дата.
Дополнение было такое: перечень сведений, которые я о терминале сообщаю без запроса, если спросят. Год выпуска серии. Типовой армейский индекс. Характер восстановления: замена питания, перепайка шин, корпус родной. Всё правда, всё проверяемо, всё скучно. «Броня должна быть скучной, — стояло в пояснительной строке. — Интересную броню простукивают». Я утвердил перечень без поправок и добавил от себя одну процедурную мелочь: чехол питбоя отныне закрывался на ту же латунную классику, что и мой ящик, из судовых запасов, со спиленным номером. Не потому, что замок кого-то остановит. Потому, что на этом борту незапертое читалось как лишнее, а лишнее здесь находили раньше, чем потеряешь, я проходил этот урок на третий день и повторять его на питбое не собирался.
Мири завела на Дагу отдельную строку в журнале. «Млекопитающее с прейскурантом. Задаёт правильные вопросы. Правильные вопросы у данного вида признак неправильного интереса». Тревоги в записи не было, был учёт, и я в который раз отметил, что моя напарница переняла у противника его же оружие: на интерес отвечать инвентаризацией.
Пилот проводил над картами больше времени, чем над штурвалом, и однажды, принеся ему в рубку перебранный блок стабилизации, я увидел его работу вблизи. Керро строил маршрут. Не так, как строят маршрут гильдейские: у тех линия идёт от узла к узлу по магистрали, задача сводится к экономии топлива. Керро строил, как строят обход: линия шла зигзагом, через