Ольга Ларионова - Чакра Кентавра (трилогия)

— Когда был получен приказ? — спросила она отрывисто.

Сибилло зашевелил пальцами, подсчитывая:

— Огней двавсемь назад… или чуть поболее.

— То есть больше двух недель? Невероятно! Тогда я была еще…

Она осеклась, задохнувшись от неудержимых воспоминаний. Джаспер. Дерзкие планы побега. Сказки о далекой всемогущей Земле, планете обетованной. Причмокивающий во сне Юхани в серебряной королевской колыбельке. И руки ее Юрга, ее командора, ее благородного эрла…

— Этого не может быть, — твердо произнес Эрм, который, как старший из дружинников, имел право слова вслед за принцессой. — Тогда на вашей земле еще никто не мог знать, что мы сюда прибудем. Мы сами не знали об этом.

— Но князь видел вещие сны…

Принцесса отмахнулась от него, как от надоедливой мухи.

— А вот тут мой содорожник не врет, — совершенно неожиданно подал голос в его защиту Рахихорд. — Мальчишка сызмальства был посещаем видениями. Рисовал их па стенах, что мог — потом возводил в камне. Было. И у ведуна нашего бывает, только у него от разжижения мозгов. А у князя…

Он вдруг запнулся, словно решил не говорить лишнего.

— Я поведал нашим гостям историю Оцмара, как ты мне рассказывал, отец, — почтительно вставил Лронг.

— А, — только и произнес Рахихорд.

— Ну вот видите, все сходится на вашем князе, — подытожила Таира. — Может быть, в этом и заключалось мое, так сказать, тайное предназначение — направить вас к главе государства… или атаману, как вам больше поправится. Мне кажется, вы оба не испытываете ни малейшей симпатии к своему повелителю.

— Смотри, светлячок, сама не загорись к нему нежной страстью, — совершенно серьезно предупредил старый рыцарь.

— Ну, а если?.. — Девушка метнула на Скюза взгляд, достойный истинной дочери Евы.

— А тогда узнаешь, почему его прозвали Оцмаром Повапленным! — запальчиво выкрикнул шаман.

И прикусил язык. Но было поздно.

— А ты никак на мое место захотел, пустослов плешивый? — захихикал Рахихорд. — И то: келейка у меня была сухая, раз в день объедками потчевали… Отдохнешь там годик–другой.

У шамана водянистые глазки вдруг обрели глубину и блеск кошачьих зрачков:

— Тьфу, брехун залежалый, накличешь! Привык мечом махать, а как силы не стало, языком лягаешь!

Таире вдруг показалось, что слово “год” употребляется здесь в каком‑то ином значении, чем на Земле. Она, как всегда, хотела уже вмешаться в перебранку старцев, но за нее это сделал Лронг:

— Ты утомлен, отец. Позволь напоить тебя отваром подремника и отнести в летающий дом?

— Сдались мне твои поносные травки! Сейчас бы кубок доброго вина!..

— Ой, это я вам мигом! — Таира порхнула в люк, даже не спросив разрешения их семейного лекаря. В захламленном до предела корабле найти заповедный сосуд с инопланетным нектаром оказалось не так‑то просто, и когда она вернулась, у корабля оставались одни старики.

— Где народ? — осведомилась она.

— Дозорные спать пошли, двое доблестных витязей на мечах состязаются, остальных озаботила закуска, — быстро доложил шаман, потирая ладони при виде вина.

Таира прислушалась — действительно, из‑за бурого кустарника доносился лязг металла.

— А на вашей дороге, я гляжу, по лишнему пальцу в руке, — с завистливыми интонациями заметил старый воин. — Это и для захвата сподручно, и меч в кисти тверже…

— И еще бы водички, — перебил его шаман. — А то как бы с отвычки… Осрамится доблестный рыцарь Рахихорд.

— Что‑то не видно здесь воды, — засомневалась девушка. — А уж что касается срама, то кому‑то лучше помолчать.

— Мала ты старшим выговаривать, светлячок, — снова стал на защиту–сотрапезника Рахихорд. — А за водой во–он туда сбегай, Анделисову Пустынь всегда на Ручье возводят, чтобы Чернавкам сподручнее было. Обеги кругом — найдешь.

— Ой, и правда! — Таира схватила объемистую чашу и вприпрыжку помчалась к черному массиву плотно стоящих деревьев. Ручей она там, внутри, видела, но сейчас без талисмана, обеспечивающего скрытность, заходить на запретную территорию что‑то не хотелось. С какой же стороны сподручнее обойти?

В узком — едва ногу просунешь — просвете между стволами виднелись карминно–красные заросли кустарника. Что‑то заставило девушку вглядеться пристальнее, и она чуть не вскрикнула: полускрытое яркой листвой, прямо перед ней чернело бесформенное пятно маски, и до неправдоподобия светлые глаза сверкали в ее косых прорезях, приковывая к себе. Долго, очень долго эти глаза не мигая глядели на Таиру, потом приглушенный маской голос торопливо произнес:

— Он солгал.

И все исчезло — и глаза, и маска. Даже листья не шевельнулись. Девушка подождала еще немного, потом направилась вдоль живой ограды в глубокой задумчивости. Наткнулась на ручей. Вода была красноватая, железистая. Набрала. Побрела обратно, к своим старикам. Кто же из них солгал? Рахихорд? Да он ничего особенного не говорил, только колдуна вышучивал. А сам колдун? Ну, этот, похоже, врет беспрестанно, но что же такого важного было в его словоблудии, о чем стоило предупреждать?

Она обогнула девятикупольный массив корабля и незаметно приблизилась к тому месту, где на охапках сухой травы возлежали старцы. Говорил шаман:

— …с мечом в руке — да разве это страх? Ткнут тебя, и уплывешь в ночной мрак на вечное отдохновение. И в темнице тягомотно, но не боязно, смерть придет — как заснешь… Одним сибиллам ведом подлинный ужас, потому как нет у них надежды на спасение в могиле. Да и кары вам, людишкам смертным, разве придумаешь? Раздвоить — так это миг один, зажарить аль утопить — подолее, но разве сравнишь это с муками сибилло заточенного?

— Врешь, не заточали тебя.

— А то знаешь? Прапрадедов твоих тогда под солнцем еще не грелось, когда меня Кана–Костоправка заточила. Наследника ей, вишь, захотелось, кабанихе старой, всем двором утрюханной! Ни одно заклинание ее не пробрало.

“Если врет, то до чего убедительно!” — подумала Таира.

— Ну, бросили меня в придорожный колодец каменный; пока караваны шли, меня еще потчевали — кто подаянным куском, а кто и калом рогатовым. А как прихолодилось, кормиться стало нечем. Тогда я принялось ступени, в каменной стенке выгрызать, да только зуб поломало. Он и сейчас там лежит, как ночь опускается — чую, ноет он от холода… Ты не думай, что у меня только тело мое бессмертно, — каждая частичка моя, хоть зуб, хоть волос, нетленны, и ежели я хоть ресницу на дороге уроню — потом век свой буду глазом дергать, когда на нее наступят. Вот так.

“А ведь со своими он не придуривает, мол “сибилло уронило…” По–человечески говорит, без этого третьего лица. Значит, это он только перед нами выпендривался, — отметила девушка. — Насчет бессмертия он, конечно, заливает, как всегда, но даже мудрый Рахихорд, похоже, клюнул. Хотя — а вдруг правда?..”