Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

На первом этаже дверь «вонючей» квартиры снова дрогнула. И на этот раз она открылась — ровно на ладонь. Цепочка удержала. Рука скрюченная, с сорванными ногтями, с кожей, покрытой бурыми пятнами высунулась из щели. Я отступил, поднял щит, чувствуя, как мышцы напрягаются, как тело готовится к удару.

Из щели показалась голова — взгляд пустой, без проблеска мысли. Рот раззявлен, губы дрожат, будто пытаются что‑то сказать, но слова напрочь забыты. Это был уже не человек. Тварь полезла вперёд всем телом — медленно, но неумолимо, как механизм, который не умеет останавливаться.

Я ударил щитом — резко, точно, чтобы сбить её ритм, выбить из равновесия. Сделал шаг в сторону, чтобы не упереться в стену и оставить себе пространство для манёвра. Ледоруб вошёл в череп так же, как в гараже. Без лишних движений и сомнений.

Что тут сказать... Шаг от нытика за закрытой входной дверью до убийцы я прошёл легко. Без внутреннего сопротивления и сантиментов. Единственным «чувством» были подступающие к горлу рвотные спазмы, но это от вони.

Тело осело на пороге, застряло в проёме. Это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо — оно больше не будет считаться косвенной опасностью. Плохо то, что подъезд теперь ещё более вонючий. Этот запах ударил по обонянию, заставив желудок сжаться, а глаза заслезиться.

Я сглотнул, заставил себя не паниковать, не поддаваться слабости — и проскочил мимо настолько быстро, насколько мне позволяла полная сумка припасов. Поднялся по лестнице, чувствуя, как еда приятно оттягивает плечо вниз. На своём этаже вошёл в квартиру, закрыл дверь. Замок щёлкнул. Всё.

Сумку аккуратно поставил на пол. Прислонился спиной к двери. Меня трясло, но холод здесь был ни при чём. Мой мозг только сейчас наконец понял, что я сделал. Прогулялся по двору, где разгуливают заражённые. Убил две твари, добыл пищу, и что самое главное вернулся.

Жив.

— Живой, — сказал я вслух, и голос прозвучал странно, будто чужой. — Всё ещё живой.

Не давая себе расклеиться, пошёл в ванную. Мыл руки долго, тщательно, будто пытался смыть не только грязь, но и страхи, запах смерти, ощущение того, что мир больше никогда не будет прежним. Протёр ледоруб — аккуратно, бережно. Снял куртку.

Когда вернулся в комнату, расставил банки на полу, как молчаливые свидетели моего похода, символы того, что я ещё могу бороться. Начал считать. Одиннадцать стеклянных, восемь жестяных — плюс четыре мелких банок с чем‑то вроде паштета. Смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается уверенность, что я смог сегодня и дальше продержусь.

Сел на пол рядом с добычей, выдохнул. Холодный и молчаливый телефон лежал рядом. Снова набрал Леру. Ожидаемо. Ответили только гудки. Не сбросил сразу, а додержал вызов до конца, как будто упрямством можно дотянуться до другого города. Но так не бывает.

С кухни донёсся шорох. Повернул голову и снова увидел мышь. Грызун сидел у плинтуса, и смотрел на меня, как на идиота, который притащил пол‑магазина, но всё равно сидит голодный. Я медленно поднял руку, будто собирался броситься. Мышь сорвалась и пулей убежала под шкаф.

Я безрадостно усмехнулся.

— Ладно, — сказал ей. — Сегодня победа за тобой. Завтра посмотрим.

После открыл жестяную банку с тушёнкой. Запах нормальный — даже вонь мёртвого города отступила от него, будто мир на мгновение забыл о своём безумии. Я ел и чувствовал, как уходит напряжение.

За окном двор оставался всё таким же серым и мёртвым. Внизу заражённые привычно шаркали по битому стеклу, но это уже не воспринималось, как раздражающий фактор. Мир никуда не делся — он был всё таким же. Изменилось что‑то во мне.

Впервые за последние дни я нормально поел. Стоило больших усилий не набить брюхо до отказа. Но я знал, что так нельзя. Потому ел мало, жевал тщательно, прислушиваясь к себе.

Я сидел на диване, расслабленный после тушёнки, и слушал — не двигаясь, ловя эту странную симфонию подъезда. Звук батареи, удары об входную дверь каких-то из ближних квартир. Кто-то неживой пытался выбраться. Потом звук повторился. И ещё раз. И ещё. Ровно, с паузой, как будто кто‑то считал, а не бился в истерике. На хаотичный шум похоже было мало, не был это случайный скрежет, скорее чёткий, размеренный ритм:

Тук.

Пауза.

Тук‑тук.

Пауза длиннее.

Тук.

В комнате сразу стало холоднее, что заставило вздрогнуть. Банки так и стояли на полу ровной батареей, как доказательство, что поход в гараж был не сном, не бредом измученного сознания. Телефон лежал рядом, экран потух — Лера молчала. И вообще мир молчал. А у меня в моём мёртвом подъезде кто‑то стучал. Это не был заражённый. В звуках от батареи была система.

Тук.

Пауза.

Тук‑тук.

Пауза длиннее.

Тук.

Я встал, взял для уверенности ледоруб. Рука должна держать что‑то тяжёлое, когда ты идёшь к двери. Ледоруб был холодным и твёрдым. Им легко раскроить череп. А ещё он был настоящим — в отличие от многих вещей, потерявших смысл в новом мире.

Я подошёл к входной двери, приложил к ней ухо. Сразу почувствовал вонь подъезда, просачивавшуюся через щели. Вдохнул его и тут же пожалел, что вообще встал с дивана. Лёгкие сжались, горло перехватило.

Тук.

Сухой и короткий звук. В голове, воспалённой бессонницей и вечным ожиданием, тотчас закружился, заплясал рой мыслей, жалящих и беспокойных: «Кто это? Зачем?» Но ответов не было.

Тук.

Это было невыносимо. Тишина — единственный союзник — рушилась от этого звука. Нервы, натянутые, как струны на рассохшейся скрипке, не выдержали.

Сам не заметил, как губы мои шевельнулись, и я выдохнул в спертый воздух прихожей:

— Эй...

Тук.

Потом — пауза. Тишина сгустилась, стала вязкой, как кисель.

Тело уже действовало быстрее рассудка, подчиняясь какому-то древнему, безотчётному импульсу, желанию разорвать неопределённость, даже если ценой станет жизнь.

Я перехватил ледоруб. Потому что рукоять уже стала влажной от пота. Пальцы левой руки нащупали замок. Щелчок и я распахнул дверь.

Шаг. Полшага.

Я вышел за порог, в сумеречное пространство подъезда. Мне нужно было, чтобы голос ушёл вверх, в колодец лестничных пролётов. Набрал в грудь воздуха и громко крикнул, вложив в этот звук всё накопившееся напряжение:

— ЭЙ! КТО ТАМ?!

Голос, искажённый эхом, отскочил от облупленных стен, ударился о перила и рванул вверх, подобно камню, брошенному рукой безумца в глубокий колодец. Он пролетел сквозь этажи, нарушая негласный закон безмолвия.

На мгновение, на одну