Голод - Алексей Юрьевич Елисеев
Дверь поддалась на удивление легко, словно приглашая войти. Петли даже не скрипнули; их, похоже, хозяин смазывал куда чаще, нежели пользовался замком.
Едва створка отошла, мне в лицо ударила волна такого густого смрада, что я на мгновение потерял ориентацию в пространстве. Воздух здесь был плотным и спёртым. Запах давно испорченной еды, въевшегося в обои перегара, грязного старческого белья и той самой сладковатой гнили смешался в чудовищный коктейль, от которого мутило рассудок. Я прижал надушенный шарф плотнее к лицу, до боли в переносице, пытаясь хоть как-то отфильтровать эту отраву, сделал короткий, поверхностный вдох и шагнул через порог.
В квартире царила могильная тьма. Окна были плотно занавешены тяжёлыми, пыльными шторами, и уличный свет не проникал внутрь. Тишина стояла ватная, давящая, абсолютно неестественная. Это была тишина помещения, где воздух уже давно перестал быть жилым, домашним, где жизнь остановила свой бег. Я замер в прихожей, обратившись в слух.
Так слушают в боксёрском зале перед спаррингом, в те тягостные, растянутые секунды, когда тренер ещё не рявкнул «работаем», но ты по едва заметному движению плеч соперника, по скрипу резины кроссовок уже понимаешь всем нутром, что сейчас полетит тяжёлая плюха и он попробует пробить твою защиту. Только здесь, в этой зловонной яме, моим соперником была темнота, и пробить она могла не перчатками, а гнилыми зубами.
Я двинулся вглубь коридора и прижался спиной к стене. Пустота за плечами казалась отдельным, враждебным существом, она тянула к себе взгляд, манила обернуться и одновременно требовала, чтобы я туда не смотрел, дабы не увидеть бездну. Труба стала продолжением моей руки, частью скелета. Я держал её так, чтобы хищное жало смотрело строго вперёд и не цеплялось за мебель в тесноте, чтобы оно могло сразу, без замаха, уйти в цель, а не искать угол атаки. Щит поднялся чуть выше, к подбородку, прикрывая шею и верхнюю часть корпуса. Ремни на предплечье давили, влажная кожа под ними нестерпимо чесалась от пота, но щит давал шаткую опору, если придётся принимать удар плечом.
Мои шаги получались мягкими, перекатными, почти кошачьими. Я шёл с пятки на носок, ловил баланс на каждом движении, боясь хрустнуть суставом, и слушал, как рифлёная подошва касается пола. Паркет здесь был омерзительным, местами липкий, словно покрытый сиропом, местами сухой и скрипучий. Ещё бы, ведь его не меняли со времён Брежнева. Где-то к нему прилипла вековая грязь, где-то остались мутные разводы, будто по нему таскали мокрые, грязные тряпки и бросили гнить. Если из комнаты метнётся тень, встречу это на расстоянии, где работает стальная труба.
Я добрался до поворота на кухню и застыл, словно изваяние.
Из-за закрытой кухонной двери донёсся звук. Скрежет. Сухой, ритмичный, пугающе настойчивый. Кто-то царапал дерево чем-то твёрдым и острым, и каждый монотонный повтор этого звука свидетельствовал о том, что там, за тонкой преградой, есть движение, и у этого движения есть цель.
В груди ёкнуло, дыхание сбилось. Сердце сжалось в болезненный, трепещущий комок. Адреналин обжигающей волной ударил в конечности, и руки стали предательски лёгкими, невесомыми, готовыми действовать быстрее мысли, опережая разум. Это было смертельно опасно. Спешка убивает вернее пули. Я заставил себя замедлиться, усмирить дрожь. Мысленно приказал мышцам налиться свинцовой тяжестью, чтобы каждая команда проходила через голову, через осознание, а не через паническую, животную дугу рефлекса.
Щит встал в боевое положение, закрывая жизненно важные точки. Труба вышла строго по центру предполагаемой атаки, нацеленная в невидимого врага. Я удержал локоть ближе к корпусу, сгруппировался, чтобы удар не сорвал руку в сторону. Левой рукой, медленно, с замиранием сердца, я потянулся к дверной ручке, стараясь не цеплять ногтями дешёвый пластик и не издать лишний щелчок, который мог стать последним звуком в моей жизни.
Дверь была самая заурядная дешевая межкомнатная. Прессованная стружка, оклеенная плёнкой «под благородное дерево». Хлипкая, смехотворная преграда, которая в той, прежней мирной жизни отделяла запах наваристого борща от табачного дыма в коридоре.
Пальцы обхватили холодный пластик рукояти.
Ручка оказалась неприятно липкой, покрытой налётом застарелого жира и въевшейся пыли — тактильное напоминание о чужой нечистоплотности, вызвавшее у меня брезгливую судорогу. Я повернул механизм до сухого щелчка и рванул створку на себя, вложив в это движение всю накопившуюся злость, и тут же, повинуясь инстинкту, отшатнулся назад.
И в то же мгновение из густого мрака кухни метнулась тень.
Рефлексы, выдрессированные страхом последних дней, сработали стремительнее неповоротливого разума. Я отпрянул, с грохотом упёрся левым плечом в щит, выстраивая жёсткую конструкцию, и выбросил вперёд смертоносный наконечник трубы, целясь в невидимый центр масс. Сердце ударило в рёбра, а пальцы на древке свело судорогой, пытаясь раздавить металл.
Тень, однако, проскочила мимо жала. Низко. Унизительно низко для человеческого существа. В полумраке коридора мелькнул длинный, гибкий хвост, и послышался звук когтей, скребущих по лаку.
Это был кот.
Огромный, безобразно раскормленный зверь, пятнистый, черно-рыжего окраса, напоминающий упитанного тигра в миниатюре. Он пронёсся мимо меня, когтями сорвав с паркета тонкую стружку, затормозил с противным, резким шорохом, развернулся всем корпусом и уставился на меня своими наглыми, янтарно-жёлтыми глазами. В этом взгляде не было и тени страха. Напротив, в нём читалось глубокое, вселенское презрение ко всей этой нелепой мизансцене. Он смотрел на меня так, будто я своим существованием испортил ему послеобеденный отдых. Кот фыркнул, раздражённо дёрнул хвостом, продемонстрировав мне своё отвисшее брюхо, и метнулся вглубь коридора, растворяясь в сумраке спальни, где ему было привычнее и, вероятно, безопаснее.
Внутри меня что-то оборвалось с тонким звоном. Натянутая до предела струна напряжения лопнула, и на смену адреналину пришла волна жгучего, едкого стыда. Я стоял в боевой стойке, готовый убивать, обвешанный самодельной защитой, как средневековый ландскнехт, и против кого?
Против домашнего кота, объевшегося хозяйскими припасами. Воздух, который я удерживал в лёгких последние секунды, вырвался наружу с сиплым свистом, прозвучавшим в тишине чужой квартиры неприлично громко.
— Отлично, просто отлично, — прошептал я себе под нос, чувствуя, как предательски дрожат колени, а по спине ползёт холодная струйка пота.
— Великолепный из меня герой, нечего сказать. Кота я испугался сильнее, чем тех упырей в подъезде. Ещё немного — и опозорился бы окончательно, навалив в штаны.
Я опустил трубу на пару