Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

«Он равный», сказал паучий. «Поглощение не возьмёт равного. Надо убить. Сначала убить, потом жрать. Бей первым, пока он тянет ладонь».

«Бей», подхватили четвёртый, пятый, десятый, сотый. «Бей, бей, бей».

И третий. Спокойный. Тише всех, оттого слышнее:

«Он — это ты. Полгода назад. Существо, которое проснулось в чужом теле и взяло себе имя из рыка. Один на один с пустыней и голодом. Ты смотришь в зеркало, Грим. И зеркало тянет тебе ладонь».

Грим знал, что третий говорит это не из жалости. Третий не умел жалеть. Он говорил, чтобы посмотреть, что Грим выберет, — потому что выбор Грима был последним, чего третий о нём ещё не знал, последней дверью, за которую он не заглянул. Это был тест. Не системы. Голосов. Они хотели увидеть, кто хозяин на самом деле: тот, кто думает, или тот, кто голоден.

Грим смотрел на чужого с рубцом поперёк маски. На раскрытую пустую ладонь. На дыру, которая была в том так же, как в нём.

Триста очков. Может, тысяча. Шаг к Аджукас. Самый жирный кусок после змея, после Леса. И — никакого риска: чужой не нападал, чужой тянул ладонь, чужой подставлялся, потому что принял Грима за своего. Убить его было бы легко. Легче, чем безликого, потому что безликий хотя бы брёл, а этот стоял и ждал.

Дыра тянула. Дыра не различала равных и неравных, своих и чужих. Дыра знала одно слово, и слово было «ещё».

Грим раскрыл пасть.

Серо дрогнул в маске, готовый. Гребень загудел выше. Чужой не двинулся — то ли не понял, то ли понял и принял. Стоял с раскрытой ладонью, лицом с рубцом к лицу с рогами. Доверял. В мире, где доверять нельзя, он доверял — потому что нашёл первого за бог знает сколько, кто, как он, носит лицо.

И это его доверие было тяжелее трёхсот очков.

Грим закрыл пасть.

Серо погас. Не выстрелил — растворился обратно, ушёл из маски в тело, и пустота от неразряженного заряда заныла в гребне тупой болью, как зуб. Грим опустил руку, которую, оказывается, поднял — не для удара, он не помнил, когда поднял, тело само потянулось к чужому горлу или к чужой ладони, он сам не знал к чему. Опустил.

В черепе взвыло.

«Что ты делаешь», зашёлся бычий. «Триста очков. Тысяча. Ты отдаёшь тысячу очков из-за того, что у твари шрам на морде?»

«Стабильность», зашипел паучий, и Грим почувствовал, как цифра в углу зрения дрогнула. «Ты слабеешь. Ты сомневаешься. Сомнение — щель. Мы войдём в щель».

73% → 71% → 69%.

Голоса хлынули в трещину, которую сами назвали. Все разом, согласным потоком: жри, бей, не будь дураком, в этом мире нет своих, он сожрёт тебя, как только поймёт, что ты колеблешься, доверие — это приманка, ладонь — это крюк, бей первым, бей, бей.

69% → 67%.

Грим стоял между двух пустынь — белой снаружи и чёрной внутри — и держался.

Не давил голоса по одному. Не бил ментальным серо. Он понял что-то новое, прямо сейчас, под взглядом чужого рубца: голоса нельзя переспорить, потому что они правы. В этом мире правда на стороне зубов. Кто жрёт — выживает. Кто тянет ладонь — умирает. Чужой умрёт, не сегодня, так завтра, не от Грима, так от того, кто не станет закрывать пасть. Голоса не лгали. Они никогда не лгали — третий сказал это давным-давно, и это было хуже всего.

Но Грим закрыл пасть не потому, что голоса лгали.

А потому, что выбор был его. Как имя — его. Как каждое «да» там, где можно было «нет». Голод не выбирает — голод тянет. Голоса не выбирают — голоса давят. Выбирает только тот, кто может сделать иначе, чем тянет и давит. Тот, кто стоит между. Кто встаёт.

В этом разница, сказал Грим. Не голосам — себе. Своим голосом, тем, что родился из рыка на четвёртый день. Не в силе. Не в системе. Не в том, что я голоден. В том, что я могу не сожрать — и не сжираю.

67% → 69% → 72%.

Голоса осеклись. Не отступили — осеклись, на полуслове, как стадо замирает, когда сквозь пустыню проходит то, при виде чего замолкает весь мир. Они почувствовали. Грим только что показал им то, чего ни один из них при жизни не умел: остановиться сытым голодным. Сказать дыре «нет».

73%. Дно держало. Над ним стоял он.

Чужой опустил ладонь. Понял — по тому, что Грим закрыл пасть, по тому, что серо погас. Толкнул второй импульс, короче первого. Грим принял.

Спасибо.

И третий — тише, чем когда-либо, почти не голос, почти мысль самого Грима:

«Надо же. Ты и вправду не он. Не ящер, который жрал. Не сумма, которой мы хотели тебя сделать. Кто-то новый».

Грим не ответил третьему. Смотрел на чужого.

Тот развернулся — медленно, всем телом, потому что у Гиллиана нет шеи, — и побрёл прочь, к своим восьми безликим, в свою сторону пустыни. Не оглядываясь. Доверие, оказанное и не обманутое, не нуждается в том, чтобы оглядываться.

Грим смотрел вслед, пока чёрный силуэт с рубцом на лице не растворился за грядой. Девять рейацу-сигналов уходили на запад: восемь ровных, мёртвых, и один — живой, неровный, с зазубриной воли посередине.

Тысяча очков ушла с ним. Может, больше.

[Голод: 41:30:05]

Сорок один час. Жрать всё равно придётся — таймер не знает милосердия, тело требует массу, дыра не закрылась оттого, что он сделал выбор. Завтра он найдёт безликого и сожрёт, и послезавтра, и потом, потому что дорога к Аджукас вымощена тридцатиметровыми телами, и другой дороги система не дала.

Но не этого. Не того, у кого лицо.

Грим повернул на восток, прочь от ушедшего стада, искать безмолвных. Песок проседал под ногами, оставляя воронки размером с его прежнее тело.

Дыра ныла. Не наполнилась. Не наполнится.

Но впервые с первого дня Грим понял, что ищет не сытость.

Он искал того, кем хочет остаться, когда дыра возьмёт всё остальное.

Луна висела в зените. Та же.

Он смотрел на неё и не был голоден. Минуту. Может, две.

Потом пошёл есть.

Сорок безликих заняли два месяца.

Грим считал по таймеру, и таймер не врал: каждые сорок с лишним часов — поглощение, каждое поглощение —