Теневой двойник - Рина П

— Простейшие организмы тоже, ты не поверишь, — жутко растянув рот, смеётся тётя. — Лишь у вирусов это работает по-другому, но вирусы и не выделяют как живые существа, это и школьники знают.

— Они как мы, да. — Поджимаю губы и ловлю взгляд женщины. Не такая уж она и ненастоящая, за страшной механизированной оболочкой скрываются нужные мне сейчас слова. — Я знаю, грубо говоря, они просто кусочки материи, проникающие в человеческий ДНК. А мы с Вами заходим ещё дальше — мы проникаем в структуру общества, не являясь частью земной фауны.

— Вирусы нужны этой фауне, они вызывают полезные мутации и двигают людей вперёд. — Тётя пожимает плечами.

— Как и мы с вами, хотите сказать? — Я понимаю, к чему она клонит, эта мысль и раньше казалась мне чем-то очевидным, но я никогда не произносила это вслух.

— Вирусы могут и косить людей. Это рулетка, игра вероятностей. Мы выпущены на свободу и не подвергаемся слишком тщательному контролю. Из-за того, что доппельгангеры всегда под рукой, создаётся ощущение нашей безопасности, но это самое большое заблуждение, в которое может войти современный человек. И да, дорогая, проблема не только в том, что мы заменяем мёртвых, а в будущем заменим и живых… строительство Вавилонской башни не может принести людям счастье. Нельзя так грубо влезать в законы мироздания.

— А нам? Я вот, например, хочу жить. Принесёт ли население Земли такими, как мы, счастье нам?

— В той мере, в которой мы способны познать, что такое это ваше счастье, думаю, да. — Тётя вновь неестественно жутко улыбается, и я поднимаюсь с дивана. Всё же тяжело долго находиться в одной комнате с настолько искалеченной версией робота, пусть даже тётя, если залезть поглубже к ней в голову, не отличается от меня самой.

— Мне тебя жаль, — неожиданно вместо прощания произносит она. Я оборачиваюсь и непонимающе смотрю в пустые пластиковые зрачки. — Они попытались смоделировать в тебе настоящие эмоции. А эмоции берутся из потребностей. У тебя должна быть непреодолимая тяга к людям. Я не знаю, каково это, поскольку просто делаю свою работу, но тебе, должно быть, очень тяжело.

Пустота в области желудка и грудной клетки? Я не могу описать это как конкретные чувства, но, должно быть, это оно.

— Что ж, возможно, вершина Вавилонской башни почти достроена. — Улыбаюсь и, полагаю, выгляжу так же зловеще, как и тётушка.

Выхожу в прихожую и мельком замечаю Сашу на кухне. Она моет посуду и за шумом воды не замечает, как я прохожу мимо. Аккуратно надеваю обувь, накидываю лёгкую летнюю куртку, проверяю мобильный в кармане и открываю дверь квартиры. За порогом мрачная лестничная клетка, а в пролёте между этажами, судя по голосам и приглушённому смеху, собрались подростки. Они не знают, кто я такая. Это отличная возможность вновь начать с чистого листа, став живым человеком — вирусом, встроившимся в чуждую ДНК. Тихо прикрываю за собой дверь и иду вниз по лестнице.

Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust.

(Ах, две души живут в больной груди моей…)

— И. В. Гёте, «Фауст»

(перевод Б. Пастернака)

— Крис, передай зажигалку.

— А где она? — звонкий прокуренный девчачий голос разрезает воздух лестницы. Передо мной открывается картина: трое молодых ребят, судя по всему, старшеклассников либо студентов, прислонившихся к стенам возле мусоропровода и разложивших на облупленном посеревшем подоконнике бутылки с сидром.

— Тише, — шикает на девочку с парнем их подруга.

Все головы поворачиваются в мою сторону, и я ловлю настороженные внимательные взгляды потревоженных ребят. Понимаю, это не самый нижний этаж, и нормальные люди предпочитают лифт.

— Здравствуйте! — Парень доброжелательно улыбается, в его глазах я читаю, как они не хотят быть выставленными под моросящий дождик на улицу. Коротко киваю и спускаюсь дальше. Внутри ощущается импульс остановиться и прочитать нотацию, что курить плохо, а пить и курить одновременно — ещё хуже. Но этим они и отличаются от нас: у них есть возможность побыть бунтарями, подростками, пройти все этапы взросления так, как они запланированы свыше, а голимый алгоритм приходит в этот мир на готовенькое, поэтому никогда не станет частью чего-то подобного.

«Не мне их судить, полагаю, у них есть родители», — решаю я.

Выхожу из подъезда и быстро сворачиваю за угол дома на случай, если Саша начнёт искать меня в окне. Возможно, она уже опомнилась и бежит за мной, а может, вся эта операция с жучком была подставной, и это очередная проверка: сбегу ли я и куда отправлюсь. На всякий случай достаю из кармана штанов телефон и зажимаю кнопку выключения. По-хорошему, нужно ещё избавиться от сим-карты, но сначала уйду подальше от этого района.

Весь город ещё на работе, но мы просидели у Саши достаточно долго, поэтому постепенно из офисных зданий начинают вытекать люди и стремиться на остановки и в метро. Это отлично, думается мне, поскольку нет более безопасного пространства, чем толпа спешащих домой людей.

Смешиваюсь с очередью в автобус на ближайшей остановке, и поток из мокрых курток и быстро складываемых зонтиков заносит меня в транспорт, отправляющийся как раз прямиком к Киевскому вокзалу. Даже если бы у меня был проездной, в такой толпе я бы даже не дотянулась до валидатора. Как будто сама судьба хочет, чтобы я оказалась там, где мне надо. Ну либо Москва пытается меня поскорее выпроводить, уж не знаю. Нужно будет снова найти способ попасть на поезд без билета, но за это я так сильно не переживаю, в конце концов, сегодня я вообще без багажа. Осознаю, что забыла пакет, который так тщательно собирала перед выездом из дома, у Саши.

— А я думала, от амнезии страдают только люди. — Фыркаю и хватаюсь за поручень, когда весь автобус заносит на повороте. Старушка рядом со мной с подозрительностью скашивает глаза, и я понимаю, что только что произнесла это вслух.

— Какая жара тут, и никто не может открыть окно?

— Тебе жарко, а остальным холодно, на улице не май месяц!

Смотрю под ноги: от ботинок постоянно курсирующих туда-сюда людей натекло много слякоти. Конечно, для человечества осень — зачастую мерзкое время. Ещё не так холодно, чтобы шёл снег и снизился уровень влажности, но и недостаточно тепло, чтобы ходить без курток. Я могу лишь на каком-то еле осознаваемом уровне сказать, что сейчас сыро