Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

– Решил, что меня завербовала программа «Розыгрыш», – неохотно пояснил Сапожников.

– И вы допустили кровопролитие? – возмутился Рыков. – Хорош гусь, нечего сказать!

– Я думал, он зарядил пистолеты клюквой, как на дуэли с Кюхлей, – пролепетал журналист. – Специально взял мороженую из холодильника.

– Я передумал насчет клюквы! – подал голос поэт. – Не судите строго князя, господа жандармы. Я намеренно ввел моего друга в заблуждение. Подлец ваш Яков и сам виноват, что наша перестрелка столь прискорбно завершилась. Упокой, Господи, его душу грешную…

– И вы хотите сказать, что это действительно тот самый Пушкин? – воскликнул Вадим. – Но он же писал гусиным пером! А тут интернет!

– Да-с, милостивый государь, поначалу мне казалось, что попал в лучший мир… – поэт вздохнул. – Диву давался, что Господь смилостивился над грешником и допустил оного в рай… Неделю не мог поверить князю. Но собрался с силами, обрел душевное спокойствие. Потом оказалось, что вашими чудесами пользоваться весьма несложно, ежели есть голова на плечах. Князь Чичагин-Сапожников привел меня в ваш мир, дабы показать всенародную любовь к моему двойнику. Посему призывал к благоразумию, предупреждал, чтобы я берег себя… Но я, как на грех, столкнулся с тем пародийным Зоилом. Господин жандарм, мне весьма неуютно в вашем мире – он остался для меня чужим. Тем паче я не хочу в Сибирь! Сделайте милость, дозвольте вернуться обратно!

– Ни в коем случае! – отрезал молодой следователь. – Прошу добровольно отдать переходник и следовать за мной! В противном случае мы будем вынуждены применить силу.

– Князь, сделайте как они велят, – нервно сказал поэт Сапожникову. – Увы, жандармы нас переиграли…

Журналист недоуменно глянул на поэта, а потом долго возился с замком сумки. Руки Сапожникова дрожали. И вдруг поэт распахнул ящик и выхватил сразу два пистолета. Следователь с оперативником замерли под направленным на них старинным оружием.

– Не искушайте судьбу, господа жандармы, – резко сказал Александр Сергеевич. – Я не намерен лишать никого из вас жизни, только ранить, ежели что… Но вдруг случится несчастье? Я и тому Зоилу хотел только руку прострелить, чтоб гадости не писал хотя бы временно. Слышал, что он левша. Князь, поторопитесь!

Сапожников метнулся к поэту и выхватил из ящика с пистолетами переходник – точь-в-точь такой, как на изображении. Через мгновение в воздух взметнулось облако пыли – в нем с треском заискрили электрические разряды. Но буквально через секунду все стихло, а порывом ветра унесло пыль. А два человека с вещами исчезли бесследно…

– Жаль, академик Тайманов не увидел доказательства правильности своей теории, – со вздохом произнес капитан Рыков, доставая сигареты.

– Вы же могли помешать им… – пролепетал Шаров.

– Мог, – согласился Рыков. – Но передумал. Сначала-то хотел сенсационное дело раскрутить. Но в последний момент пожалел обоих – пусть катятся в свой параллельный мир. Вадик, не парься из-за пустяков. Подумаешь, еще один висяк! Я тебя научу, как грамотно отписаться, чтоб на психиатрическое обследование не послали… Зато Роберта Милованова порадуем с удачным вложением средств: без всякого криминала избавился от претендента на свою коллекцию!

– Даже если Сапожников вернется, его документам в суде грош цена, – заметил повеселевший Вадим. – Они же будут свежие, как та пуля!

* * *

Услышав шум в запертой комнате m-me Мария Тулупова обмерла, прижалась к стене и зашептала молитву. Никого же больше не селила в проклятую комнату! Батюшку туда приглашала, чтобы освятил после бесследного таинственного исчезновения двух постояльцев. Но все равно боялась, что чернокнижник в очках вернется… Неужели так и случилось? Или почудилось?

Сомнения тут же развеяли возмущенные голоса и стук за запертой дверью. Ноги m-me Тулуповой словно приросли к полу, а язык будто отнялся. Ничего не смогла сказать подошедшему на шум Антипке. Мужик отпер замок, снял его с петли, и дверь распахнулась. Точно, они! На пороге стояли оба демона – князь Чичагин в очках и чернявый Александр Сергеевич.

– Спасибо, любезный, – поблагодарил тот Антипку. – Вот тебе на водку…

– В чем дело, хозяйка? – словно издалека успела расслышать голос князя Чичагина m-me Тулупова, прежде чем окончательно лишилась чувств…

– Проснитесь! Князь-батюшка, Сергей Григорьевич, да проснитесь же наконец – вас в Думе ждут нынче поутру, и курьера уже прислали с депешей!

С трудом вырвавшись из тяжелого сна, князь Волконский открыл глаза. Ему виделся тот же кошмар: снег, метель, запряженные сани и тяжелые кандалы на запястьях. Старая рана никак не могла зажить окончательно. Доктора говорили, надо ехать на воды в Баден… да откуда же время взять?

Старый Прохор, с обожанием глядя на господина, набросил ему на плечи любимый турецкий халат. На прикроватном столике, как всегда, красовался подносик с чашкой кофе и набитою трубкой. Шторы не раздвигали – князь любил просыпаться спокойно.

– Как Мари?

– В ожидании, батюшка. В пятом часу начались схватки, но страдает не сильно. Доктор Арендт уже приехали, говорят, все идет благополучно.

– Как Николенька?

Прохор расплылся:

– Выздоровели, Николай Сергеич! За полночь жар был сильный, две рубашки сменили князеньке, а к утру все прошло. Сами проснулись, молока с булочкой скушать изволили и в солдатики играть побежали. Мамзель Флоранс хотела князеньку в постели оставить, так они ее бабой назвали: ничего, мол, вы, бабы, в войне не понимаете, а я генералом буду, как папа!

Камердинер захихикал и перекрестил рот. Князь Волконский тоже улыбнулся – ему нравилась пылкость сына.

– Что еще?

Прохор замялся:

– Тут Ивашка Меленьтев с сыновьями прошение подали. Мол, прощения просим, князь-батюшка, совсем с ума сошли от этой свободы – забирайте нас назад как есть, до скончания живота служить будем. Пьяница он, Ивашка, но кучер хороший и в лошадях толк знает.

…Такие случаи были не редкость. В первый год после оглашения «Манифеста о вольных земледельцах» множество крепостных, особенно из балованной домашней прислуги, покидало своих хозяев. Но уже весной двадцать восьмого люди начали возвращаться. Помнится, генерал Лунин долго вещал в Думе, что давать свободу и не давать земли – все равно что давать тарелку и не класть на нее хлеб. Но большинством решили отправить земельную реформу на тщательную всестороннюю проработку. До сих пор прорабатываем… ч-ч-чиновнички.

– Пустить. Взять расписку, что по доброй воле вернулись в крепостное сословие и свободны из него в любой момент выйти, и пустить, – Сергей Григорьевич с удовольствием потянулся и встал, –