Новые опасные видения - Харлан Эллисон
Так мы волей-неволей приходим к Рэю Нельсону, к «Путешествию во времени для обывателей» и к лицемерной защите тех, кто в защите не нуждается. Среди прочего в рассказе Рэя есть идея мастурбации как запуска путешествия во времени. Включение рассказа в сборник – как и публикация текстов Пирса Энтони, Ричарда Лупоффа и Бена Бовы, не говоря уже об одном только названии у Воннегута,– сулит неприятности от пуритан. Поймите, пожалуйста, что для меня эти рассказы ни в коей мере не «грязные» и не «оскорбительные». Я утверждаю, что творцу при воплощении идеи ничего нельзя запрещать. Но я не так глуп, чтобы думать, будто эти рассказы проскочат незамеченными мимо зоркого ока NODL[50] и «Граждан за приличное все подряд», когда те накинут на себя белые простыни.
Мы, как я уже сказал, натерпелись с «ОВ». Собственно, почти все три года не могли подписать договор на издание в Великобритании, потому что издатели не брали книгу из-за ее «непубликуемости». В свете дальнейших книг, с легкостью вышедших в Англии, теперь это кажется совершенно нелепым; но когда мы наконец нашли английского издателя, Лесли Фрюина, мы требовали печатать книгу как есть, целиком, без купюр и уступок цензуре. Фрюин согласился, но, когда книга была готова пойти на станок, я узнал, что они убрали рассказ Теодора Старджона из-за инцеста, рассказ Филипа К. Дика – потому что в нем Бог был китайским коммунистом, мой собственный рассказ – за нецензурные выражения и клинические описания резни Джека-потрошителя, а также еще несколько, в том числе текст Мириам Аллен де Форд – по причинам, которые мне непонятны до сих пор. Естественно, мы потребовали прекратить издание, забрали у них книгу.
К счастью, права выкупил более надежный и (видимо) отважный лондонский издатель David Bruce & Watson и выпустил «Опасные видения» в двух красивых томах. Но это не единственный пример откровенного страха переиздателей, рассматривавших книгу. В Германии нам попалась отвратительная компания Heyne, которая не только исключила рассказы без разрешения, но и вырезала все предисловия, меняла названия, меняла текст за рамками перевода на немецкий и в целом ужасно испортила «ОВ». (Я предпринял меры, чтобы с «НОВ» этого не повторилось, но текущий иск против Heyne – это последствия той первой недальновидности.)
Все это я докладываю в (наверняка тщетной) надежде, чтобы те, кому больше нечем заняться, кроме как трястись, как бы кто-нибудь не прочитал, что ему хочется, дважды подумали перед изъятием «НОВ» с библиотечных полок или выступлениями на субботних пуританских собраниях.
А остальные, кого могут потрясти лишь Келли, Мэнсоны[51], репрессии и насилие, скорее всего, скажут, прочитав этот рассказ: «И чего он так расшумелся? Нет здесь ничего оскорбительного. Эллисону опять что-то померещилось?» Вам я отвечу: все мои слова предназначены для отсталых, испуганных, сексуально и эмоционально подавленных людей, которые существуют в мире в больших количествах.
И уверен, такая длинная преамбула удивила бы самого Рэя Нельсона, в жизни не думавшего, что его рассказ станет камнем преткновения. И вот так мы приходим, наконец-таки, к самому Рэделлу Фарадею Нельсону и его личным данным – в его словах:
«В пятнадцать лет я вспомнил, как родился. Я не знал, что именно вспомнил, пока не прошло время. Воспоминание не состояло из слов – только из ощущения, как меня ритмично сжимают снова и снова. Не сказать, чтобы было неприятно.
Я родился в роддоме в Скенектеди, штат Нью-Йорк, 3 октября 1931 года, в (для увлекающихся астрологией) 2 часа ночи. Я плод союза смешанных резус-факторов, и у меня слишком большая для тела голова. Говорят, я напоминал создание из далекого будущего, из времен, когда тело иссыхает за ненадобностью. Но я выжил. И у меня есть брат, который выжил. И много мертворожденных сестер.
Иногда я представляю, что мои сестры рядом, нашептывают мне, берегут от вреда. Представляю, что они покрыты утробными волосами, скрючены, уткнувшись носом в коленки, парят в стороне, так что их можно заметить лишь краешком глаза, не больше.
В детстве родители таскали меня с места на место, пока я не столько любовался миром вокруг, сколько общался с существами, которых видел только я. Из-за работы отца мы путешествовали из штата в штат, и один раз, замечтавшись, я побежал по каменной ограде на краю Большого каньона, ушибся головой о ветку и чуть не свалился в пропасть. До сих пор остался шрам, над левой бровью.
Но мой лучший шрам – внизу живота (справа), после удаления аппендикса. У меня долго болел живот, но я старался быть смелым и в результате чуть не умер на операции, которую проводили в самый последний момент, когда я рухнул в мучениях на баскетбольном корте в старшей школе. Больше года я ничего не мог делать – боялся, что швы разойдутся,– и из-за этого открыл для себя чтение. Я читал фантастику и авангардный журнал Little Literary Reviews, от которых заметных шрамов не осталось – по крайней мере, на теле.
Так я и стал любителем фантастики и хиппи – хотя это было еще во времена до того, как придумали слово „хиппи“. Я был глубоко религиозен и все меня ненавидели, потому что однажды мой одноклассник украл ручку в магазине, а я вернулся и заплатил. Они тоже оставили мне множество шрамов, особенно на заднице. Еще, раз уж мы об этом заговорили, у меня есть интересный шрам на левом предплечье.
Это когда я окончил колледж и работал в шелкотрафаретной печати в Окленде, штат Калифорния, и жег себе руку свечкой, пока кожа не почернела, чтобы показать, что дух может не переживать о терзаниях плоти. К счастью, присутствовавшие друзья заранее пообещали не сдавать меня в психиатрическое заведение. Потом время от времени было интересно наблюдать, как образовывается корка и через несколько месяцев осыпается и отваливается, обнажая белую кожу в форме идеального яйца на светло-коричневом фоне.
У меня еще много отметин… например, мелкие коричневые точки разной формы по всему телу. Я их никогда не замечал, пока не закинулся кислотой. Представляете? Живешь весь в коричневых точках и сам