Угон инкуба по предварительному сговору - Мария Изгарь

Прошла еще пара полуобморочных минут, и первым сквозь радужную пелену пробрался дикий холод. Как оказалось, верхней одежды и обуви на мне нет, а джинсы и любимый зеленый свитер наполовину распороты. Это неприятное открытие помогло немного прийти в себя.

Я как можно шире раскрыла глаза и несколько раз моргнула, пытаясь сфокусироваться. Помогло: разноцветная чехарда остановилась и над головой обнаружилось вполне прилично выглядящее небо. Вечерне-серое, февральское, с медленно кружащейся белой крупой, оседающей на мои замерзшие щеки, живот и остатки свитера. Романтично, подошло бы для мелодрамы, а не для сцены из криминальных новостей.

Я моргнула еще раз. Что здесь происходит? Куда меня притащили? Сколько я провалялась без сознания — час? Шесть? Сутки? Успел начаться снегопад, но на голом животе снег таял медленно, значит, кожа уже растеряла тепло одежды: взгромоздили меня сюда явно не десять минут назад. Поерзав на холодном камне, я поняла, что веревки держат крепко, но не туго. Нужно осмотреться.

Что-то меня беспокоило: спустя еще минуту ерзаний и морганий я наконец-то сообразила, что именно. Небо не пряталось за крышами небоскребов и не простиралось во все стороны, как ему положено делать за городом, — оно лежало в неровной рамке из обугленных стропил и битого кирпича.

Откуда здесь стропила?

Я осторожно повернула все еще гудящую от боли голову влево, получилось с трудом. Взгляд уперся в стену: когда-то светлую, но теперь покрытую пятнами копоти и ржавыми потеками от торчащей из побелки арматуры. Наверху — узкое стрельчатое окно без стекол, наполовину забитое снегом, а еще выше — выцветшая, чудом сохранившаяся фреска. Голубая полоса, край чьего-то одеяния, рука с двумя поднятыми пальцами. Все остальное уничтожил огонь и смыли дожди.

Церковь! Меня притащили в заброшенную церковь.

— Тмофую ж фматфь...

Ничем хорошим в таких локациях со связанными женщинами не занимаются.

Ощупывая холодный камень вокруг, насколько позволяли путы, я выяснила, что лежу на прямоугольном возвышении в человеческий рост длиной. Верхняя его плита за годы жизни под открытым небом пошла трещинами: глубокими и, словно лучи, сходящимися в центре прямоугольника, где-то в районе моего копчика. Каждую из неровностей я чувствовала кожей, значит, одежда была распорота и на спине.

Четыре угла, четыре конечности, тело посредине. Угрюмым утопленником в памяти всплыла ассоциация: лягушка на уроке биологии, которую препарируют усердные американские дети.

Я поежилась. Веревки от моих запястий и лодыжек уходили к полу — за что они крепятся, видно не было, но при попытках шевелиться я слышала позвякивание железа, отдаленно напоминающее шорох цепи. Кольца у основания? Остатки какого-то крепления? Если это церковь, а вон та арка с оплавленной створкой двери — то, что осталось от царских врат, то каменное сооружение подо мной... Престол?

Из нас двоих верующим был только Лешка, но мне приходилось таскаться по храмам вместе с ним: каждый год он заказывал для дедушки службу. Знаний, что и как устроено в церкви, я против своей воли нахваталась именно от брата.

В престоле хранится ковчежец с мощами — сюда даже попам не всем можно подходить, настолько он свят. По крайней мере был, пока церковь не разрушили и не осквернили. Вон, на кирпичах красуется граффити с нецензурной бранью и рисунком наиважнейшего мужского органа.

—...блудницы вавилонской, да приди с третьего... нет, со второго... приди со второго круга в...

До слуха донесся чей-то кашель и тихое бормотание. Чуть в стороне, в кольце более-менее сохранившихся стен, где раньше, наверное, был церковный придел, горел костер. Очаг устроили прямо на каменных плитах пола, и пламя бросало рыжие отсветы на остатки иконостаса: обугленные киоты с вырванными иконами, разрушенную лепнину и почерневшие кресты. На фоне костра темнел знакомый массивный силуэт.

Знакомый? Стоп. Память вернулась одним рывком: магазин, гонка в темноте... нож. Нож! И церковь. Я вспомнила про престол подо мной и поняла, что слово «алтарь» здесь работает в обоих смыслах сразу — и в том, который имела в виду я, и в том, который нужен для... Мамочки. От страха стало тяжело дышать, и до этого не очень-то связные мысли прыснули в разные стороны как тараканы на свету.

А ведь мне сразу не понравились бурые пятна на камне! У края трещин рядом с головой! Не копоть и не грязь, они глубоко въелись в царапины и щели; будто какая-то жидкость текла по углублениям, как по желобкам, к центру престола.

Сначала я решила, что все кончилось хорошо. Как в дурном сне: тебя преследуют, догоняют, сейчас начнется самое страшное — и вдруг ты просыпаешься в своей кровати, одеяло чуть съехало, а за окном курлычет цикадами июльская ночь.

Но в отличие от обычного предрассветного сумрака тьма вокруг полутонами и очертаниями предметов не баловала, — залепляла глаза начисто. Звуков в ней, похоже, тоже не водилось. Что за черт? Даже не пошевелиться: тело словно набили поролоном и отпустили нелепо болтаться в невесомости.

Сонный паралич? Может, я правда сплю в своей кровати, и просто запуталась в пододеяльнике? Нет, тогда за окном шумели бы машины и слышался лай собак из соседнего коттеджного поселка. Да и ткань покрывала бы чувствовалась, не могло же тело онеметь целиком. Ни привычной боли в спине, ни позывов сбегать в туалет, — я не ощущала абсолютно ничего, что полагалось ощущать тридцатидвухлетнему организму по утрам.

И правда умерла? По-настоящему? А где чистилище, котлы, пернатые люди с нотациями? Говорили же, что будет какое-то афтерпати.

Ладно, нож из живота не торчит, — и на том спасибо, с остальными вводными разберемся по ходу дела. Ничего хуже Григория с его оригинальными идеями досуга мое воображение представить пока не могло.

Первым вернулось зрение: как будто кто-то протер залитое слоем густой грязи окно. Сначала кусочек в центре, потом по кругу к краям. Вот показалось пасмурное серое небо, потом засыпанная снегом кирпичная кладка, арматура, остатки голубой краски на фреске неизвестного святого и угол массивного каменного стола, заляпанный чем-то бурым. Снова эта проклятая церковь? Вместе с не очень четкой картинкой в голову ворвались звуки, а тело вспомнило про осязание и понятия верх-низ. Я осознала, что смотрю на уже знакомый антураж, но под совершенно неправильным углом: откуда-то сверху. Невысоко, всего метр-полтора от земли. Как будто меня поставили на