Дело чести - Максимилиан Борисович Жирнов

Полковник прищурился.

— Кто же вы такой? Видел где-то, а вспомнить не могу.

— Майор Вихрь… то есть, Алексей Вихорев.

— Сам Вихорев? Ну, дела… Я читал о вас в газетах. И как мы в Испании не пересеклись? Будем знакомы. Полковник Захаров.

Оказывается, с нами летел известный летчик, ветеран Испанской и Японо-Китайских войн. Спорить с ним показалось мне глупым делом, но все же истина должна была восторжествовать. Да и защитить бывшую подругу — честь для любого мужчины.

Полина терпеливо ждала, но все же не выдержала.

— Вы закончили? Вылетать пора.

— Вполне, — махнул я рукой. — Продолжай.

— Благодарю, боярин, — в голосе летчицы сквозила издевка в мой адрес. — Все пристегнулись? Отлично. Мы взлетаем.

Полина исчезла в кабине. Захаров почесал голову и сказал:

— Вас в этом наряде и не узнать. Не летчик, урка. Настоящий урка. Не то, что в газетах.

— Фотографы уродуют меня так, что мать не узнает. Как бог черепаху.

— Но я все равно пожал бы вам руку. Если бы не был пристегнут к креслу.

Может быть, мы бы говорили долго, но взвыли стартеры, засвистели турбины и загудели редукторы и винты. Самолет ожил, порулил к полосе и пошел на взлет.

Когда земля укрылась легкой дымкой, а гул двигателей немного утих, я ткнул раскрывшего рот Ивана локтем в бок.

— Пилотирует Валентина. Полина, видать, ведет радиопереговоры. Они же втроем летят, без радиста.

Иван с неохотой оторвался от иллюминатора.

— Откуда вы знаете, кто за штурвалом?

— По почерку. Самолет развернулся плавно, да и высоту набирал осторожно. Полина как на ракете летает. Резко, порывисто. Но точно. Я с ней вот в этом самом аппарате немало часов провел.

Все, что я сказал, было тонкой материей. Только опытный летчик мог заметить разницу в маневрах машины. Обыватель сказал бы: «Ну, летим и летим, ничего особенного».

Иван же понял меня с полуслова:

— Ха! Вот был у нас в училище Петров Васька — так тот каждый взлет чуть не в штопор сваливался. Еле отучили его рвать на себя — отчислить хотели. А еще один на виражах рыскал…

— О! Наконец-то хоть кто-то меня понял. Я тоже могу рассказать одну историю…

Но Иван уже не слушал. Он повернулся к иллюминатору и уставился на землю так, словно до этой минуты на самолете не летал никогда в жизни.

Я достал из чемодана журнал «Знание — сила» за декабрь тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Там я наткнулся на статью о состязаниях моделей паровых глиссеров. Мое внимание привлек один мальчик — лопоухий, с несчастным лицом и большими печальными глазами. Его звали Коля Курбесов. Где-то я его видел… — ну конечно, это тот самый техник, что приезжал на вокзал вместе с Фернандо забирать мой парашют. Видать, смышленый малый, раз испанец взял его в помощники.

Мы летели на большой высоте — на глаз не меньше восьми километров. Изредка машину потряхивало: она пересекала воздушные потоки — настоящие реки, вернее, течения «пятого океана». Между прочим, их скорость может достигать полутора сотен километров в час. Но правильно спроектированной машине они не страшны. Наоборот, попав в такой попутный поток можно сэкономить время и топливо.

Все шло своим чередом. На мой взгляд опытного летчика все казалось в полном порядке. В конце концов я уснул под ровный, назойливый гул турбин, винтов и редукторов.

Мне приснился пассажирский самолет — здоровенный, рассчитанный почти на три сотни человек. Два мощных реактивных двигателя могли разогнать его до девятисот километров в час. Вместо обычных приборов параметры полета выводились на экраны, похожие на телевизоры конструкции Зворыкина и Борина. И, конечно, везде была сплошная автоматика. Самолет мог сам пролететь по маршруту и приземлиться. Взлетать, правда, приходилось вручную.

Я сидел справа — в кресле второго пилота. Командир — точь-в-точь Гридинский, разгадывал кроссворд. За окном стояла кромешная тьма. Не было видно ни горизонта, ни неба, ни земли. Даже облака тонули во мраке.

Щелкнул замок, и в кабину вошла Ира, держа за руку мальчика-подростка. Я узнал Ваню Лемешева — совсем юного. Такого, каким я его увидел в первый раз. Только сейчас он был одет в синие американские джинсы и синюю же фуфайку. Мне на ум пришло слово «толстовка», но, кажется, это совсем не та одежда…

Командир оторвался от кроссворда:

— Леша, уступи парню место. Покажем ему кабину, может, летчиком станет.

Я отстегнул ремни, сдвинул кресло назад и встал. Ваня сел на мое место. Я отрегулировал сиденье. Вихрастая голова скрыла от меня экраны.

— Поверни штурвал влево, потом вправо.

Гридинский бросил кроссворд на приборную консоль возле рычагов тяги, покинул свое место и достал фотоаппарат.

Ничего плохого случиться не могло: на этом типе самолетов у штурвала нет прямой связи с рулями.

Несколько минут ничего не происходило. Командир давал указания, а Ваня «выполнял» то, что ему говорили.

— Ха! Кажется, получается. Да, получается. Вон полоска сдвинулась.

— Не может быть, — самоуверенно заявил я. — Тебе показалось.

Командир сделал еще несколько кадров. Вроде бы все было в полном порядке, но какое-то смутное ощущение беды заставило меня шагнуть и через плечо Вани глянуть на приборы. Предсказанная траектория полета свернулась в кольцо, точно самолет описывал в воздухе круг. Автопилот перешел в режим ожидания? Или что?

Меня вдруг прижало к борту. Гридинский растянулся на полу.

— Вылезай! — крикнул я. — Вылезай!

— Да не могу я! — завопил Ваня. — Не получается!

Нас мотало по кабине туда-сюда. Что происходило с самолетом, не знал никто. Машина жила своей жизнью. Ни я, ни Гридинский, не могли на что-то повлиять. Зато Ира начала действовать.

Цепляясь за спинки кресел, она добралась до меня, схватила за шкирку, зашвырнула на место командира и пристегнула ремнями. Они тут же натянулись.

Мне сразу стало понятно, что случилось: планка авиагоризонта встала почти вертикально. Вариометр зашкаливал — самолет падал, опустив крыло. Крен достиг девяноста градусов. На панели горела тусклая, почти незаметная, лампа «отключение автопилота». Высотомер показывал три тысячи метров. Скорость упала до сваливания.

Я вывернул штурвал и отдал его от себя. Крен немного выправился. Скорость выросла. Сила, вырывавшая меня из кресла, ослабла.

Я осторожно, нежно, призвав на помощь все свое летное чутье, потянул штурвал. Только бы не свалиться снова… Нос поднялся.