Лекарь Империи 21 - Александр Лиманский

Радулов кричал правду, ту самую, которую твердил с самого начала. В соседней комнате, у экрана, он повторял, что опухоли нет, что искать там нечего, а я задавил его уверенностью. Он знал, с чем живёт его жена. Магистр-менталист чувствует чужую Искру, и эту он носил перед глазами десять лет.

Я начал медленно выводить инструменты из раны. Биполяр, за ним микропинцет, тем же путём, каким вошёл, не задевая по дороге ничего. Пот добрался до глаз, защипал, и я сморгнул, потому что отнять руки я по-прежнему не мог. Частый собственный пульс бил мне в уши, и я считал его машинально, не в силах унять.

Это не опухоль. Мысль легла холодно, и от этого холода стало только страшнее. Скальпелем такое не вырезать. Я вскрыл матери череп, прошёл сквозь мозжечок, дошёл до самого дна, до центра, где держится её жизнь, и упёрся в то, чего не объясняет ни один атлас в моей голове. Кристалл сросся со стволом, светился чужим синим светом. Тронуть его я не мог, и оставить как есть тоже.

Я ошибся.

Кенгуру забрали ночью, если ночь на Луне вообще существовала.

Фырк проснулся от скрежета, открыл один глаз и увидел, как двое каменных стражей уводят переростка по серебристому песку, придерживая за локти. Кенгуру шёл покорно, из сумки на ходу вываливались свитки и перья. Он оглянулся на Фырка с выражением, в котором не осталось ни злорадства, ни сочувствия, только тупая усталость существа, побывавшего на четырёх судах и знавшего, чем они кончаются.

— Удачи, мелочь, — бросил он через плечо.

Фырк не ответил. Кенгуру увели за гребень кратера, и его длинный хвост, волочившийся по песку, оставил борозду, быстро заполнявшуюся серебристой пылью.

В камере стало тихо. Светящиеся нити гудели ровно, а лапка, обожжённая об решетку, ныла. Фырк сидел на песке, обхватив хвостом все четыре лапы, и смотрел вверх.

Огромная, голубая земля висела над кратером. Облачные завитки ползли по её поверхности, а Фырк пытался угадать, где под ними спрятана Турция. Где-то на побережье Эгейского моря двуногий занимался чем-то, о чём Фырк мог только гадать, и от этого гадания мех на загривке вставал дыбом, потому что воображение подсовывало картины одну хуже другой.

Двуногий оставался без Сонара и Фырка, с беременной женой и с отцом, способным вывернуть чужой разум наизнанку одним усилием воли. А Фырк сидел на мёртвом спутнике в клетке, в четырёхстах тысячах километров от Муромской больницы, и не мог ничего сделать, кроме как пялиться на голубой шар и злиться.

Злость помогала. Она поверхностно закрывала собой страх. Фырк злился на Совет, на стражей, на серебристый песок, забивавшийся в мех, на Землю, висевшую так близко и так недоступно. На себя, потому что единственный раз, когда двуногому мог понадобиться диагност с возможностью проникать в тела пациентов и тремя столетиями опыта, этот диагност сидел в клетке и вычёсывал из хвоста лунную пыль.

'Если он полез к Радулову один, — сказал себе Фырк, — я его убью. Лично. Своими лапами. Спущусь с этой Луны, найду его, залезу на плечо и буду грызть ему ухо до тех пор, пока он не поклянётся больше так никогда не делать.

Мысль была слабым утешением.

Вибрирующий, подбрасывавший песчинки гул прокатился по кратеру. Фырк вздрогнул, потому что в прошлый раз этот звук означал одно. Передняя стенка камеры сложилась внутрь, светящиеся нити растворились, и в проёме встали двое каменных стражей с алебардами.

Правый страж поднял руку. Полированные каменные пальцы указали на Фырка.

— Подсудимый. Совет вернулся. За мной.

Фырк встал на все лапки. Тряхнул головой, расправил усы и задрал хвост, потому что входить в зал с поджатым хвостом двуногий бы не одобрил.

— Ведите, — сказал он.

Амфитеатр изменился.

Фырк почувствовал это, едва переступив порог. Ярусы были полны, духи сидели на каменных ложах, как и в прошлый раз, но тишина стояла другая. В первый раз тишина была любопытной, сотни древних разглядывали мелкого бурундука с лунной пылью в мехе, и в их молчании было недоумение. Сейчас она была тяжёлой, враждебной, и от неё у Фырка заломило в ушах.

На троне сидел Люмьер. Орёл из звёздного света был прежним, с двумя белыми звёздами вместо глаз, со свитком в когтях, но осанка его изменилась. Перья лежали плотнее, крылья были прижаты к телу, и во всей его позе Фырк прочитал напряжение, контролирующего зал, в котором вот-вот произойдёт что-то, чего он предпочел бы избежать.

Рядом с троном, на почётной ложе, свил кольца змей.

Фырк остановился в полушаге, и передняя лапа повисла в воздухе.

Змей был огромным. Кольца его занимали три ложи, каждое толщиной с бочку, и изумрудная чешуя отливала густой масляной зеленью, бросавшей отсветы на базальтовые стены. Плоская, треугольная голова поднималась над кольцами на высоту трёхэтажного дома, с вертикальными зрачками, горевшими холодным желтым огнём. Раздвоенный язык выскальзывал из пасти и ощупывал воздух.

Этого духа Фырк видел в первый раз. Он пришёл на заседание позже, вызванный специально, и по тому, как духи на ближайших ярусах отодвинулись от его ложи, оставив пустое пространство с каждой стороны, Фырк понял, что перед ним был кто-то, кого боялся весь зал.

Ррык лежал в своей ложе, на нижнем ярусе. Грива потухла, искры едва тлели, и лев смотрел на змея настороженно. Шипа на бархатной подушке сидела неподвижно, уши прижаты к голове, хвост обёрнут вокруг лап.

Люмьер, коротким жестом расправил одно крыло, означавшим начало слушания.

— Совет возобновляет рассмотрение дела, — произнёс он. — Слово предоставляется Великому Обвинителю.

Змей поднял голову выше, и от движения этой громады по залу прошла волна воздуха, качнувшая Фырка. Раздвоенный, длинный язык скользнул из пасти и голос, когда он зазвучал, был странным в привычном смысле. Он шёл отовсюду, из стен, из пола и от каждого слова в ушах Фырка звенело.

— Бурундук, — произнёс змей. От его тона ничего хорошего ждать не приходилось. — Ты привязался к Лукумону и нарушил Устав. Обвинитель знает это. Совет тоже. Ты сам знаешь это. Но тебя привели сюда для другого.

Змей свёл кольца плотнее. Голова опустилась к арене, и жёлтые глаза оказались в десяти метрах от Фырка.

— Тысячелетия назад, — заговорил змей, и голос его стал глуше и тяжелее, — мы ходили рядом с людьми. Мы учили их. Мы отдавали им Искру, делили с ними знания, вели их через эпохи, и каждый дух считал свою привязку к человеку высшей