Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов
Дементий стоял за моей спиной и слушал молча, и молчание его было выразительнее любой ругани.
— Взятых нынче держать и учитывать отдельно от прежних, — велел я. — Этих троих беречь так, чтобы они не пострадали даже от насморка: они нужны мне живыми, в здравом уме и способными давать показания. Лекарю помогать во всём. И узнайте, как звали сторожа и есть ли у него семья.
К приказчику хлебной конторы я подошёл сам и сказал, что убыток товариществу возместят полностью и что свидетелей я прошу не разъезжаться до утра. Он всё понял неправильно, побледнел и стал уверять, что ничего не видел и вообще у него амнезия. Я объяснил, что видел он как раз то, что нужно, и что за это ему заплатят. Эта новость его изрядно обрадовала. Целебная сила жадности, способная одолеть даже страх, во всей красе.
* * *
В тот же вечер после возвращения в Угрюм вызванным для этой цели вертолётом я созвал Петра Павловича и Коршунова.
Выслушав доклад, Стремянников-старший сложил руки на животе и свёл всё дело к шести пунктам, поочерёдно загибая пальцы, и фактически подтвердил мои собственные соображения.
Первое — состав отряда. Мы взяли троих дворян: Тарбеева, Бекетова и Жильцова. Их родословные имеют вес, которого не имеют, увы, жизни простолюдинов. От собственных дворян не отопрёшься: слова «я их не знаю» при любой публике прозвучат явной ложью.
Второе решало всё. Генерал Жемякин распоряжался стражей и только ею; поднять в поход семерых дворян-магов мог лишь государь. Отдельно доказывать, что приказ отдал он сам, не требовалось: семеро родовых дворян не подчинились бы генералу. С теми, кого мы взяли под косой, всё было наоборот: там были рядовые стражники, которыми мог распоряжаться генерал. От них князь мог откреститься играючи.
Третье — клятва, принесённая публично, в присутствии нотариуса и трёх свидетелей. Все три пленника согласились поклясться публично в правдивости своих слов. Тарбеев сам вызвался это сделать: ему казалось, что так он выкупает себе жизнь.
Четвёртый довод я своими руками создал ещё в апреле, не зная, что он мне пригодится в таком виде. Камышинская формула: хозяин отвечает за проступки своих людей; если он над ними не властен, то не вправе мешать другим призвать их к ответу. Значит, астраханский князь либо отдал приказ совершить явно противоправное и бесчестное деяние, либо не управляет ни армией, ни собственным дворянством. Перед соседями второе хуже первого.
Пятое — истребование отчёта. Палата обяжет князя собственноручно объяснить, что делали семеро его дворян на том берегу и почему причинили убытки чужому имуществу. Признает судебную власть Палаты, будет отвечать по существу; отопрётся, нарвётся на санкции со стороны иных княжеств.
Шестым доводом было моё присутствие, и тут Пётр Павлович поморщился. Само по себе оно ничего не доказывало: сочувствовать мне в том зале было некому. Важно было другое. Если отряд одного государя нападает на другого и за этим ничего не следует, завтра то же самое проделают с любым из тех, кто сидит в зале.
Я возразил, что нападать на меня они не собирались: меня там не ждали.
— И это ничего не меняет, — сказал он, подняв палец. — Умысел имеет значение, когда отвечает частное лицо. Здесь отвечает государь, и всем будет достаточно самого факта нападения. Ровно как было со смертью Юсупова. Масса смягчающих обстоятельств, а какая поднялась шумиха…
На этом Стремянников замолчал.
Впервые за всю весну у меня на руках оказалось доказательство, которое вынуждены будут признать все, включая тех, кому это встанет поперёк горла.
Я подошёл к окну и постоял, давая мыслям улечься.
Всю весну Вадбольского берегла не сила, а выстроенная цепочка посредников. Каждый видел лишь соседнее звено и дальше своего соседа не показывал ничего. Распутать такое ни допросами, ни судом нельзя.
Защита Вадбольского держалась, пока он действовал хладнокровно. Голова Мамлеева на подушке заставила его спешить, и дальше он всё разрушил сам.
Здесь и крылся ответ на вопрос, который Раиса задала мне в этом самом кабинете перед отъездом. Мёртвый Вадбольский не дал бы мне ничего. Мёртвый Вадбольский — это убитый суверен, найденный в своей постели. Приятно, но мелочно. Астрахань же нужна мне целиком, и нужна по трём причинам сразу.
Первая — порт. Вся волжская нефть уходит в Баку и приходит обратно в виде топлива через одни ворота, и держит эти ворота один человек. Пока ворота в чужих руках, цену за проход каждой моей бочки, когда у меня наконец начнётся добыча, назначаю не я.
Вторая — невольничий торг в дельте. Гильдия годами брала там живой товар через распорядителя по имени Сардар Тагиров, и если Скуратов-Бельский заново набирает силу, он побывал там же, потому что другого такого места в Содружестве нет.
Третья — менталист, устроивший Гон под Гавриловым Посадом. Единственное место, где этот человек засветился и где его видели живьём, — тоже Астрахань, и след его обрывается там же.
Всё это сходится в одном городе, и всем этим уже множество лет заправляет один хозяин. Договориться с ним нельзя: он получает долю со всего, что мне нужно вскрыть, убрать и запретить, и никакая предложенная цена этой выгоды не перекроет. Значит, город нужен мне без него.
Убрать государя можно двумя способами, и первый мне закрыт наглухо.
Второй год я не только великий князь Владимирский, а ещё и глава Бастиона, пусть и с временным статусом. Для Бастиона действуют другие правила, и главное из них простое: воевать с княжеством Содружества нам запрещено. Свару двух государей разбирают лениво и вполголоса, а вооружённый поход на княжеские земли не обсуждают вовсе — на него отвечают все Бастионы разом, не спрашивая, кто был прав. Приведя полк к астраханской дельте, я избавил бы Габсбурга с Меровингом от необходимости что-либо выдумывать: голоса для активации Арбитров они собирают с прошлого года, и не хватает им ровно одного — повода, который не стыдно предъявить остальным. Этот повод я вручил бы им своими руками.
Оборона под тот же запрет не подпадает. Ударили по мне, отвечаю я и имею на это право, потому что первым оружие поднял не я. Ни один Бастион в такое дело не