Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
— В деканате пусть путают, — бросила она в тетрадь. — У меня сорок третий один.
Я невозмутимо отхлебнул из кружки.
Лампочка в окошке вдруг снова замигала, часто-часто. Через минуту она потухла.
— Крутит, — констатировала Зинаида Фёдоровна.
— Чайник. — Я приподнял кружку.
— В подвале?
Она вписала в тетрадь ещё цифру и подчеркнула её. Потом назвала доплату до копейки. Шестьсот сорок рублей за нагрузку, и это только за май. К калитке Артём вынес купюры без сдачи. Дважды перебрав их послюнявленным пальцем, председатель развернула к нему тетрадь.
— И распишитесь.
— За свет? — Артём замер с ручкой. — Так мы ж вот, только что…
— За трансформатор. Вперёд сдали, а подписи нет. У меня в сентябре собрание, сорок третий в листе пустой стоит.
Пока Артём расписывался, у неё за спиной, через грядки, пригнувшись, прошмыгнул мальчишка. Пробегая шагах в пяти от меня, он на миг попал под чутьё. Лет десять, свежая ссадина на локте, а в остальном здоров до неприличия. У штакетника он нырнул в щель и уже с той стороны оглянулся на меня. В руке у него была деревянная линейка с выжженной надписью вдоль. Буквы на таком расстоянии было не разобрать. Видно было только, что держит он её, как саблю, на вытянутой руке.
Председатель приняла тетрадь, полюбовалась подписью, ради которой, похоже, и приходила, и удалилась, звеня ключами, очень довольная.
— Пацан в продух лез, — зашептал мне Артём, едва за ней звякнула петля, и шептал так всю дорогу до кухни. — Ветошь выковырял, представляешь, и смотрит. Покажи лазер, и всё. А как покажешь через дыру? Ну, я ему имя выжег на линейке. Иначе он бы там до ночи лежал.
— На чьей линейке? — осведомился из люка Глеб.
— А тебе жалко? — Артём даже не обернулся к люку. — На твоей. Пожертвование науки молодёжи.
Глеб промолчал, но в журнале у него, я уверен, появилась ещё одна строчка.
Следующие три дня мы жили в два слоя. Ночами работала машина. Перед сном Артём раскладывал под линзой дюжину заготовок, заранее очищенных от плёнки, чтобы не дымили на всю линию. Запустив партию, он поднимался наверх, а за ночь ещё дважды спускался по будильнику перезарядить стол. Я же отрубался на топчане под ровный гул из-под пола и тонкое пение головы. По утрам, с кружкой чая и банкой мёда, я спускался к верстаку закрывать замки. Полминуты на пластинку, глоток чая, следующая. Резерв с утра стоял на тридцати пяти, к обеду проседал процента на три, а к вечеру мёд возвращал потраченное. Потолок на пятидесяти так и висел надо мной нетронутый. Пока я сидел над замками, серый облюбовал тёплый бок блока с вентилятором и лежал на нём, свесив хвост на провод. Готовая медь ложилась в ящик, который Артём заново сколотил из тех же реек и выстелил газетами. К исходу третьего дня в нём набралось за сотню пластинок, вдвое больше, чем во всей моей зимней сети!
А партии Глеб завёл с первой же ночи.
— Партия двенадцать штук, — отчеканил он. — Номер, лист, время, кто закрывал. Номер выжигать на обороте. Иначе брак не отследить.
— Какие партии, это поток! — взвился Артём. — Пайплайн, понимаешь? Загрузил стол, лёг спать, утром забрал, всё, никаких… Ты ещё каждой пластинке паспорт выпиши. С пропиской.
— Выпишу.
— Бюрократия какая-то! Наука где?
— Утром одна не проснётся. Какая? — Глеб даже головы от журнала не поднял. — Из какого листа, какой ночи? Вот и наука.
— Да все проснутся!
— Допустим.
В итоге Артём выжигал номера на обороте, в уголке, мелко. Буква партии и цифра. При этом он ворчал, что у программистов это называется батч и никто от этого ещё не умирал. Ворчал он, впрочем, недолго: на второе утро, усевшись рядом со мной на ящик, он выдал версию.
— Слушай, я понял. Ну, не понял, версия. Это подпись. Цифровая. Код можешь хоть байт в байт переписать, а без подписи система его всё равно не пустит. Ей надо знать, чей он. Машина пишет без тебя, вот вязь и не понимает, чьё это. А ты последним стежком расписываешься.
— Расписываюсь, значит.
— Ну! Росчерк. — Он вывел его пальцем в воздухе. — Или ключ. Тут я пока не решил.
Я повертел в пальцах пластинку с открытым замком. Отмахнуться было проще всего, а спросить всё равно было не у кого… До самого обеда я прикладывал Артёмову версию к каждой мёртвой пластинке с верстака, к горной меди, к ста двадцати проходам. Держалась она везде.
На третье утро Глеб устроил слепую проверку. По его заказу Артём прогнал отдельную партию мёртвых, со сплошным контуром, чтобы на ощупь их было не отличить от живых. Глеб перемешал их с живыми из разных партий, сверяясь с ключом в журнале. Потом завязал мне глаза собственным носовым платком, сложенным вчетверо. Платок пах спиртом, как и всё у Глеба, вплоть до секатора. Пластинки ложились мне на ладонь по одной, вязью вниз, так что к коже прилегала только гладкая спинка с номером. Живая отдавала тепло прямо сквозь спинку, с первого удара сердца. Мёртвая лежала холодной монетой. Отвечал я сразу, «живая» или «мёртвая», а Глеб молча раскладывал их на две кучки. Через полчаса он развязал платок и долго сверял номера.
— Двадцать четыре из двадцати четырёх, — огласил он наконец. — Угадать случайно, это примерно один шанс из шестнадцати миллионов. Фактор вносит ручной стежок, и только он.
Поставив точку, он подумал и обвёл последнюю строчку в рамку.
Артём саданул меня по плечу так, что я чуть не выронил пластинку. Мне стало по-детски приятно. Машина умела всё, кроме последнего штриха, а его так и оставляла мне.
На четвёртый вечер терпение у меня кончилось.
— Всё, хватит медь по ящикам солить, — заявил я за ужином. — Кладём. Сегодня же, по зимней схеме.
— Сегодня? — Артём вскочил, чуть не опрокинув табурет. — Так у меня ж распечатано! С позавчера лежит, я просто… ну, ждал, пока ты сам.
Распечатка и правда нашлась у него в рюкзаке. Позапрошлой ночью, пока внизу пела машина, он ужал зимнюю схему под наш участок. На распечатке стояли те же три кольца вокруг дома, только мельче. Внутреннее у самого